По волнам моей памяти
Часть 1. На Урале
Чем дальше уходит от нас трагический день 22 июня 41-го - дата нападения гитлеровской Германии на СССР и начала Великой Отечественной войны, тем меньше остаётся не только ветеранов этой войны и тружеников тыла, которые своими подвигами и героическим трудом приближали Победу, но уже и нас, «детей войны», родившихся незадолго до неё и переживших со своими мамами, бабушками и дедушками, другими родственниками труднейшие испытания, выпавшие на долю всех советских людей в то страшное лихолетье.
Не прошла война и мимо меня, хотя я был тогда в весьма нежном возрасте, т.к. родился за три года до её начала. Тем не менее, у меня сохранились отрывочные воспоминания о моем военном детстве на Урале, где наша семья оказалась волей случая. Чтобы читатели лучше поняли мой рассказ и проникнулись жизнью людей в те годы, мне придется перемежать мои воспоминания некоторыми «отступлениями» и рассказывать о событиях тех лет...
Менее, чем за год до войны, в конце 1940 года, из города Пенза наша семья переехала в город Орск Чкаловской, ныне Оренбургской, области. Отец и мать работали в местном драматическом театре им. Октябрьской революции. Когда началась Отечественная война, многие мужчины, актеры и сотрудники театра, были призваны в Красную армию, и театр практически прекратил своё существование. Отец не был призван в армию по возрасту и здоровью: ему было уже 43 года и у него был «букет» болезней, «заработанных» ещё в Гражданскую войну и в период послевоенной разрухи. Вскоре на Урал стали прибывать эшелоны из западных областей Союза с эвакуированными промышленными предприятиями и учреждениями, с оборудованием и персоналом.
Оказавшись в Орске без работы, мои родители решили переехать в другой город Чкаловской области, в Бузулук, крупный железнодорожный узел, где шло формирование воинских частей, спешно строились заводы, размещались госпитали для раненых. В годы войны в Бузулуке выпускали продукцию для фронта пять промышленных предприятий, эвакуированных из западных районов страны, были сформированы три дивизии Красной Армии, Первый отдельный Чехословацкий батальон генерала Людвика Свободы, Польская армия генерала Владислава Андерса и другие.
Свободного жилья в городе практически не было, а население быстро росло за счёт эвакуированных. Людям пришлось в тяжелейших условиях заново налаживать быт. В Бузулуке спешно стали возводить постройки «облегчённого типа» - землянки, бараки и саманные дома. Отец, театральный режиссер по профессии, был прикомандирован к политотделу военной комендатуры, занимался формированием бригад артистов и организацией их выступлений, которые дали в воинских частях, госпиталях, в рабочих и сельских клубах, паровозных депо сотни концертов для раненых бойцов и командиров Красной армии, солдат, отправляющихся на фронт, для тружеников тыла. Если вспомнить, что в те годы телевидения ещё не было, то станет ясным, что встречи с «живыми» артистами были чрезвычайно важны для поднятия боевого духа у бойцов, тружеников заводов, фабрик, сёл. Сказать, что с продуктами питания было сложно, это ничего не сказать. Жили впроголодь, и тогда на семейном совете было принято решение, что отец останется в Бузулуке, а моя мама, на руках которой были ее престарелые родители и трехлетний сын, то есть я, переедут в расположенное в 160 км от Бузулука большое село Илек, на одноименной реке, при ее впадении в Урал. Была надежда, что «поближе к земле» удастся как-то прокормить семью из четырех человек.
Мама стала работать в местном колхозе, получала что-то на трудодни, бабушка шила из своих старых платьев детские чепчики, шапочки и распашонки, которые мама обменивала у местных крестьян на продукты, какие-то деньги присылал отец из Бузулука. Как-то сводили концы с концами... Особенно трудно было зимой. Климат в тех краях доволно суровый: летом очень жарко, а зимы — снежные, морозные. Надо было топить русскую печь, заготавливать дрова на зиму, уголь достать было почти невозможно. А ещё топили печь кизяком, т.е. высушенным и смешанным с соломой навозом, который, сгорая, давал особый запах, я помню его до сих пор. Когда из Бузулука ненадолго приезжал папа, они с мамой целыми днями двуручной пилой на специальных козлах пилили большие брёвна, а я им «помогал». Затем отец топором рубил отпиленные поленья на дрова для печи. Оба они, городские жители, не были привычны к такой работе, но нужда заставила, и получалось, видимо, неплохо.
Врезался в память яркий эпизод, когда почтальон принес письмо с известием о гибели моего старшего брата, от первого брака отца. Сводный брат Измаил, которому было только 18 лет, погиб под Москвой в декабре 41 года, а письмо об этом от бывшей жены отца пришло в Илек в январе или феврале 1942 г. Тогда я впервые увидел, как мой строгий и даже суровый папа горько плачет... Это письмо отец сохранил, а после его смерти бережно храню его я... Приведу обширный отрывок из этого письма, ставшего уже документом эпохи...
«Отец! Мы лишились прекрасного сероглазого сына. Малиша погиб от руки фашистских бандитов, погиб героем. Когда – я и сама не знаю. Похоронки нету. Я получила письмо от Зязи, они были всё время вместе. Когда шли в атаку, Зязя бросился оказывать помощь раненому бойцу, гляжу, говорит, Измаил выпрямился во весь рост и тут же упал. Потом Азат опять пошел в атаку, и когда немцы отступили, он нашел убитого брата. Я, говорит, поклялся мстить... Даже числа не написал, когда Малиша погиб. Азатик пишет так: я не плачу, мама, а только сжимаю кулаки... Отец, я все дни не находила себе места, точно чувствовала: что-то должно случиться. Смерть такого сына у меня вырвала полсердца. Очень болит душа за Азата. Пиши, слезы меня душат, не могу. Фета»...
Смутно помню страшное наводнение на реке Урал весной 1942 года. О его масштабах говорит и сохранившаяся фотография. Как я оказался на крыше затопленного сарая, кто меня привез туда на лодке, я уже не помню...
Ещё мне запомнились отдельные эпизоды жизни в селе. Например, как я собирал на подъездных путях в депо несгоревшие угольки, выпавшие через колосниковые решётки паровозов. Мама использовала их для разжигания огня в печи. Или как находил фасольки, морковку и другие корешки на уже убраных колхозных полях. Мама из этого варила какой-то суп, а я чувствовал себя помощником и добытчиком, и гордился этим...
Бабушка научила меня азбуке, и я стал бегло читать уже с 5 лет. Помню, что у нашей квартирной хозяйки нашлась потрепанная довоенная книжка «Три поросенка» с цветными иллюстрациями. Там была картинка, которая произвела на меня особое впечатление: Наф-Наф строит свой дом из кирпичей и с помощью мастерка штукатурит его. Мне очень хотелось тогда иметь такие же «лопатки», как у Наф-Нафа.
Часть 2. В послевоенном Харькове
В начале войны в Бузулук был эвакуирован харьковский музыкально-драматический театр им. Кропивницкого. Артисты этого театра участвовали в работе концертных бригад, выступавших перед бойцами Красной армии в Бузулуке. Они пели задушевные украинские песни, танцевали, читали стихи Шевченко и советских поэтов. А вскоре после того, как Харьков в августе 1943 года был освобожден от немецкой оккупации, театр был назначен к реэвакуации и начал собираться в дальнюю дорогу домой. Отец решил с этим театром ехать в Украину. Поздней осенью 1943 года мы долго, несколько недель, ехали эшелоном с Урала в Харьков. Больше стояли, чем ехали, пропуская воинские эшелоны на фронт. Хорошо помню нашу теплушку с нарами и железной печкой посередине, с раскалённой докрасна железной трубой. На этой печке женщины готовили нехитрую снедь, а вечерами, когда уже становилось весьма холодно, около нее грелись обитатели нашей теплушки. Помню виды из маленького окошка: разрушенные войной деревни, руины и голые трубы посреди полей. Но наш эшелон прибыл вовсе не в Харьков, как предполагалось вначале, а в райцентр Волчанск Харьковской области, потому что в Харькове не осталось ни одного целого театрального или клубного здания, где можно было бы играть спектакли, а вот в Волчанске полусохранившееся здание клуба нашлось... Помню холодную зиму 1943/44 гг. в Волчанске в плохо отапливаемой и сырой хате, где в углу росли грибы-поганки на тонких белых ножках...
Опубликованы воспоминания жителей Харькова о том, как выглядел город после его освобождения Красной армией летом 1943 года: «Город истерзан и перенёс нечеловеческие муки... Фашистские варвары сожгли почти все институты, кинотеатры, музеи. Разрушено 50% жилого фонда... Сейчас город ожил, многие уже работают на восстановленных заводах. Жители получают регулярно хлеб, скоро получат воду... По улицам города пойдут трамваи. Харьков возвращается к жизни...»
Всё же весной 1944 года мы переехали в Харьков и поселились в большом доме №9 на улице Барачной. В этом доме, носящим название Дом «Слово», в 20-30-е годы прошлого века жила целая плеяда известных украинских писателей и поэтов. Подробней об этом доме я расскажу в следующем очерке.
Но в 1944 году в Доме «Слово» уже было мало квартир писателей, а были оборудованы коммуналки, в одной из которых, на первом этаже во втором подъезде, поселилась наша семья. Выделили нам там на четверых (папа, мама, бабушка и я, дедушка к тому времени уже уехал в московский Дом ветеранов сцены) даже не комнату с отдельным входом, а небольшую проходную комнатку, метров 10-12, в большой квартире известной украинской детской писательницы Марии Романовской, в которой она жила одна, то есть её просто, как тогда говорили, «уплотнили». С этим домом связано несколько моих ярких детских воспоминаний.
Первое - очень грустное. Во дворе этого дома был гидрант, туда часто приезжали машины с цистернами, чтобы набрать воды. Под одну из таких машин, зазевавшись, попал я, получив тяжелые травмы и переломы, затем пережил клиническую смерть, но золотые руки харьковских врачей спасли меня. В больнице скорой медицинской помощи и переливания крови на улице Гоголя мне сделали сложную операцию, которая длилась больше трёх часов, и спасли мне жизнь, вытащив с того света. Вероятно, у меня на каком-то этапе операции была клиническая смерть, так как я на всю жизнь запомнил тот тоннель, который я чётко видел и по которому я куда-то удалялся, наблюдая за собой со стороны. Уже будучи взрослым, я многократно читал о людях, перенёсших клиническую смерть – они видели то же самое... Мама сказала мне потом: «Сынок, эта тётя-врач спасла тебе жизнь. Запомни её имя: она — твоя вторая мать!» С тех пор прошло 80 лет, но я отлично помню: врач-хирург больницы скорой помощи Анна Степановна Бибикова.
Второе воспоминание — приятное. Было это уже осенью 1944 года. Ещё бушевала Великая Отечественная, шли кровопролитные бои за Крым, Прибалтику, Молдавию, а Харьков, уже освобождённый от нацистской оккупации в августе 43-го, постепенно залечивал тяжелейшие раны, нанесённые ему войной. Во время войны самым желанным гостем в каждом доме был почтальон, приносивший долгожданные солдатские треугольники с фронта, письма из далёких мест на Востоке страны, куда были эвакуированы тысячи рабочих и служащих, трудившихся до войны на промышленных гигантах Харькова, или просто от родственников, друзей и знакомых, разбросанных войной по всей огромной стране... Приходила и к нам в дом женщина в тёмносиней тужурке с металлическими пуговицами и петлицами связиста. В то время почтальоны не только разносили письма и газеты, но и выплачивали пенсии и переводы, продавали почтовые марки, открытки, конверты. Многие мои друзья-мальчишки уже собирали почтовые марки, клеили их в самодельные альбомы, обменивались марками. Решил и я заняться этим делом, но надо было с чего-то начинать... Как-то я увидел, что в сумке у нашей тёти-почтальона лежат листы с красивейшими марками. Я выпросил у матери рубль и купил зелёную марку с портретом композитора Римского-Корсакова, которая стала первой маркой, положившей начало моей большой коллекции. Вечером, когда пришёл с работы отец, я похвастался своим приобретением, а он одобрил моё желание коллекционировать и рассказал о том, как надо правильно собирать почтовые марки, чтобы не испортить их и чтобы коллекция могла долго радовать глаз. В юности он сам собирал марки и щедро делился со мной своим опытом и знаниями по филателии, своими руками сделал для меня самодельный кляссер, подарил мне пинцет для марок и ванночку из своих фотопринадлежностей. В ней можно было «отмачивать» марки, чтобы они не только легко снимались с кусков конверта, но при этом не повреждались. Забегая вперед, скажу, что эта моя детская забава переросла в серьёзное увлечение филателией на всю жизнь. Я не только коллекционировал марки разных стран, но и собирал интересные сведения об истории марок, о событиях и людях, запечатленных на них, всевозможные курьёзы и драматические события, связанные с марками, и т.п. Все эти материалы, собранные за долгие годы, легли в основу цикла из 20 эссе под общим заголовком «Этюды о марках», публикуемого на сайте «Круг интересов» «с продолжением».
А третье воспоминание — самое радостное. Вечером 8 мая 1945 года по радио несколько раз объявляли, что вскоре будет важное правительственное сообщение. Все, конечно, были в радостном ожидании долгожданного объявления о Победе над ненавистным врагом. Было уже поздно, и родители отправили меня спать. Я заснул, но вскоре после полуночи проснулся от страшного шума и криков. Оказывается, только что по радио диктор Юрий Левитан своим необыкновенным голосом объявил о Победе, а офицеры, проживавшие с семьями в доме через дорогу, на улице Красных писателей, устроили импровизированный салют, стреляя в воздух из личного оружия прямо из открытых окон. Было всеобщее ликование, жители нашего и соседних домов выбежали на улицу, все обнимались, целовались, кричали, плакали, смеялись, «качали» офицеров. Это было незабываемое зрелище, и я запомнил его на всю жизнь... Любопытно, что областная газета «Красное знамя» первый и единственный раз в своей истории вышла 9 мая 1945 года двухцветной - часть текста и иллюстрации были выполнены красным цветом.
С 1944 по 1947 год мой отец работал заместителем начальника отдела искусств харьковского Облисполкома. В это время в город возвращались из эвакуации театры, музеи, Театральный институт, музыкальные школы и другие учреждения культуры. На плечи отца легли заботы по ремонту и восстановлению зданий для этих заведений, поиску для них хотя бы какой-то приемлемой мебели и оборудования, кадровые вопросы, расселение персонала в более или менее приспособленные помещения и тысячи других сложнейших вопросов. Любопытно, что начальником отдела искусств был назначен известный украинский писатель, сценарист, публицист, литературный критик, военный корреспондент Алексей Полторацкий, человек весьма положительный, толерантный, справедливый, но... совершенно некомпетентный в области театра, музыки, образования. Он не скрывал этого, тяготился своей должностью, переживал, что у него не остаётся времени на творческую работу над очередной повестью или очерком. Поэтому Алексей Иванович часто говорил отцу: «Ти тут керуй (руководи), а я пішов!». И отец «керував» по 10-12 часов в сутки, часто без выходных. За относительно короткое время в городе начали работать украинский Театр им. Шевченко, Театр русской драмы им. Пушкина, Театр музкомедии, Театральный институт, Консерватория и другие учреждения культуры. В театрах был обновлён репертуар, студенты и учащиеся сели за парты. Жизнь постепенно входила в нормальное русло.
Позже А.И.Полторацкий переехал в Киев, был главным редактором украинских «толстых» журналов «Україна», «Вітчизна», «Всесвіт», выпустил полтора десятка книг патриотической направленности. Отец сохранил с ним дружеские отношения до конца своей жизни.
Часть 3. Дом «Слово»
Хотел бы вернуться к своим воспоминаниям о Харькове, в период вскоре после его освобождения от немецкой оккупации, в частности, рассказать подробней о доме, в которои жила наша семья вскоре после переезда в Харьков, каким мне запомнился этот дом, что особо врезалось в память.
Ранней весной 1944 г. Харьков стоял в руинах. Немцы, отступая из города, взорвали очень много предприятий, общественных зданий и просто жилых домов. Как я узнал позже, в городе было уничтожено даже не половина, а до 70% жилого фонда. Воды и центрального отопления в домах не было. Воду брали из колонок на улице, а квартиры отапливались «буржуйками». Все стены и окна домов дымили сотнями и тысячами печных труб... То, что можно было как-то отремонтировать, латалось на скорую руку и «заселялось». Люди были счастливы, когда на семью из 5-6 человек доставалась комнатушка метров 10-12 в коммунальной квартире.
Нашей семье ещё повезло. Как я уже рассказал в предыдущем очерке, мы поселились в большом сером доме под номером 9, чудом уцелевшем во время оккупации, на улице с не очень поэтическим названием Барачный переулок (теперь – ул. Культуры), рядом с Сумским базаром.
История этой улицы начиналась в 1890-х годах. Тогда возле военного лазарета, расположенного на окраине города, построили бараки для больных и раненых. Вот, из-за этих бараков улица и получила неблагозвучное, но вполне понятное название – Барачный переулок. Уже позже переулку присвоили статус улицы. Название её неоднократно менялось, и только с 1958 года улица стала носить название Культуры. Дом, в котором мы поселились, был известен в Харькове как «Дом «Слово»«. В довоенные годы «концентрация» талантливых и творческих людей на один квадратный метр этого дома просто зашкаливала. Это здание упоминается во многих художественных и мемуарных произведениях и, как теперь бы сказали, это был престижный дом, в котором жили украинские писатели, поэты, журналисты, среди которых — Павло Тычина, Владимир Сосюра, Остап Вишня, Иван Багмут, Лев Квитко, Юрий Смолич и многие другие. Для жильцов Дома писателей в 1920-30-х гг. создали невиданные по тем временам условия для жизни: установили телефоны во всех квартирах, оборудовали прачечную, солярий, душевые кабинки и даже детский сад во дворе. Но в конце 1930-х гг., в разгар сталинских репрессий, многих жильцов этого дома репрессировали - либо расстреляли, либо отправили в лагеря, обвинив в украинском буржуазном национализме. Мемориальная доска с неполным списком именем живших и работавших здесь писателей появилась лишь в конце 1980-х гг. на гребне «перестройки», но десять лет спустя эта доска была сорвана и разбита неизвестными лицами. Памятный знак, дополненный новыми именами, был установлен на стене дома без официального открытия ко Дню независимости Украины в августе 2003 года.
Кстати, в 2017 году вышел украинский полнометражный документальный фильм «Дом «Слово»: Бесконечный роман», в котором рассказывается о ранней истории дома и кровавых репрессиях против его обитателей.
А совсем недавно, 9 мая 2024 г., в Украине в прокат вышла уже игровая лента режиссера Тараса Томенко под таким же названием: «Дом «Слово». Бесконечный роман». Это история украинских советских писателей 1920-х годов из кооперативного дома в Харькове, писателей, за которыми закрепилось обобщающее название «поколение расстрелянного Возрождения». Советская власть сначала поселила их вместе, вместе склоняла к сотрудничеству, а сопротивлявшихся – уничтожала.
Детская писательница Мария Романовская, в квартире которой мы жили в этом доме с ранней весны 1944 г. по осень 1945 г., сама только недавно, в конце 1943 г., вернулась из Таджикистана, где была в эвакуации. Своих детей у неё не было, и она очень тепло относилась ко мне, возможно потому, что я был ещё очень слаб после полученных тяжелых травм и перенесенных операций, о которых рассказывал в предыдущей части этих очерков. Она подарила мне несколько книжек со своими сказками и, читая их, я получал первые уроки украинского языка.
Кроме Марии Михайловны, из других знаменитых жильцов этого дома я запомнил поэтессу Наталью Забилу, поэта и писателя Игоря Муратова и писателя-сатирика Александра Хазина, который вскоре уехал в Ленинград, был автором многих миниатюр для театра Аркадия Райкина и даже заведующим литературной частью этого театра. А «прославился» он на всю страну не райкинскими миниатюрами, а попав, совместно с Михаилом Зощенко и Анной Ахматовой, под каток нещадной критики в партийном постановлении 1946 года «О журналах «Звезда» и «Ленинград»« и в докладе главного сталинского идеолога А.А.Жданова на собрании партийного актива Ленинграда. Александра Хазина в частности, шельмовали за его остроумную пародию «Возвращение Онегина», в которой автор переносит литературного героя в современный Ленинград:
«В трамвай садится наш Евгений.
О, бедный, милый человек!
Не знал таких передвижений
Его непросвещенный век.
Судьба Евгения хранила,
Ему лишь ногу отдавило
И только раз, толкнув в живот,
Ему сказали: «Идиот!»
Он, вспомнив древние порядки,
Решил дуэлью кончить спор,
Полез в карман... Но кто-то спер
Уже давно его перчатки.
За неименьем таковых
Смолчал Онегин и притих...»
Хотя эта травля происходила ещё до начала печально знаменитой кампании по борьбе с так называемыми «безродными космополитами», читай - евреями, но в докладе Жданова уже лились мутные потоки антисемитизма, лишь слегка закамуфлированные идеологическими догмами. Чего стоят лишь ярлыки, навешиваемые на поэта-сатирика Александра Хазина! И пошляк, и клеветник, и порочный пасквилянт, и создатель грязного варева. А какова заключительная фраза: «Как можно пускать хазиных на страницы ленинградских журналов?!» Именно так, с маленькой буквы и во множественном числе. Сам писатель позднее приравнял доклад Жданова асфальтовому катку, который расплющил его жизнь. После постановления Хазин больше не печатался, но писал для эстрады под псевдонимом А. Балашов.
Дом «Слово» был расположен совсем рядом со зданием недостроенной школы и, главное, рядом с печально знаменитыми шатиловсками ярами. Шатиловка — исторический район Харькова, в котором преобладали частные дома, утопающие в зелени приусадебных участков. Но в ярах, т.е. в оврагах, после кровопролитных боёв за Харьков остались необезвреженными тысячи или даже десятки тысяч мин, снарядов, патронов, неразорвавшихся авиабомб. Всё это было лёгкой добычей окрестных пацанов, которые там почти ежедневно гибли или становились калеками. Родители строго-настрого запретили мне выходить со двора. Я играл с ребятами недалеко от дома, на остатках игровой площадки детского садика, бывшего здесь до войны.
Осенью 1945 года отцу предоставили для нашей семьи три комнаты в пятикомнатной квартире в большом доме, расположенном в центре города, на улице Гиршмана. Я стал распрашивать отца, в честь кого названа эта улица. Он рассказал мне, что ещё до революции в Харькове работал знаменитый врач по глазным болезням Гиршман, который основал здесь больницу, носящую теперь его имя.
Только значительно позже я узнал подробней о знаменитом харьковском враче. Леонард Гиршман родился в 1839 году в Курляндской губернии, в еврейской купеческой семье уроженцев Гейдельберга, Германия. Затем семья переехала в Харьков, где Леонард Гиршман с золотой медалью окончил гимназию, а затем с отличием - медицинский факультет Харьковского университета. Принял лютеранство. После окончания университетского курса он продолжил обучение в Гейдельбергском университете, работал в лаборатории знаменитого врача и физиолога Германа Гельмгольца. После возвращения в Россию Леонард Гиршман защитил диссертацию, получил учёную степень доктора медицины и звание приват-доцента, а затем профессора по офтальмологии Харьковского университета.
В 1872 году им была основана первая в Харькове и в Украине глазная клиника. Его ученик, профессор Д.Н.Натансон писал: «У Леонарда Леопольдовича была большая приёмная с простым интерьером: дубовые лавки, каменный пол. Для всех была общая очередь, да и общение со всеми было ровно внимательным. Очередь была и на дворе. За сотни километров приезжали и приходили пешком крестьяне, жители городов из других губерний, часто слепцы приходили с поводырями, а иногда и целые группы слепых людей. Приезжали пациенты из Кавказа, Турции и Персии».
Здесь я хотел бы прервать рассказ о биографии Гиршмана и поделиться с читателями тем, как наша семья связана с этим знаменитым врачом-кудесником. Моя бабушка, Татьяна Борисовна Либакова-Рамина, выросла в Киеве, в богатой купеческой семье Орловых. Когда ей был всего годик, её няня, неграмотная крестьянка, пытаясь удалить попавшую в глаз ребенка ресничку, случайно ногтем повредила его. Мать Тани с дочерью немедленно выехали в Харьков и попали на прием к профессору Гиршману. Мне неизвестны подробности диагноза и лечения, я только знаю со слов бабушки, что доктор закрасил якобы китайской тушью царапину на роговице ее глаза, да так, что это абсолютно не было заметно. Много позже, уже будучи взрослой девушкой, бабушка была в Швейцарии на приеме у местных врачей-окулистов, которые так и не смогли увидеть следы работы своего русского коллеги.
Профессор Леонард Гиршман прожил долгую жизнь, он умер в Харькове в 1921 году и похоронен на городском кладбище №2, кстати, совсем недалеко от его могилы похоронены мои родители.
Харьковчане чтят память своего «земляка». В октябре 2009 года в Харькове, в сквере возле глазной клиники, носящей имя знаменитого профессора, был открыт изготовленый из гранита и бронзы памятник Леонарду Гиршману. На постаменте установлена скульптурная композиция - врач и слепая девочка. На открытии памятника присутствовала правнучка Гиршмана — Виктория Гиршман-Комас с дочерью Аэлитой.
Часть 4. Шедевр конструктивизма
Таким шедевром, наряду с первым советским «небоскребом» - Госпромом и некоторыми другими зданиями из монолитного железобетона, построенными в Харькове в конце 20-х – начале 30-х годов, когда город был столицей советской Украины, считается дом №17 по улице Гиршмана, в который наша семья переехала осенью 1945 года. Почему эта уютная улица в центре города, соединяющая главную улицу Сумскую с Пушкинской, носит такое имя, я подробно рассказал в третьем эссе этого цикла очерков. Кстати, сам профессор Л.Л.Гиршман, в честь которого была названа эта улица, жил в доме №3 в бывшем Сорокинском переулке, позже получившим имя знаменитого офтальмолога.
Этот большой серый дом номер 17 по улице Гиршмана, с двумя семиэтажными «башнями», был построен в 1932 г. домостроительным комбинатом «Коммунар» по проекту архитекторов А.Линецкого и В.Богомолова. Между «башнями» находится открытый к улице полукруглый парадный двор, в который выходят подъезды пятиэтажной части здания. Посередине двора размещался фонтан, окруженный цветочной клумбой. Если посмотреть на здание с высоты птичьего полета, то его форма напоминает греческую букву «омега» или подкову.
За это харьковчане и прозвали его «Домом-подковой». Позже к дому была выполнена безликая пятиэтажная пристройка с двумя подъездами, ничего особенного в архитектурном плане не представляющая.
По первоначальной задумке квартиры в этом доме были предназначены для так называемых «политкаторжан», т.е. людей, которые получали после 1917 г. такой официальный статус, как жертвы царского режима, прошедшие тюрьмы и каторгу за революционную деятельность. Однако уже в процессе заселения этого дома значительная часть жильцов оказалась не политкаторжанами, а семьями работников и членов Совета народных комиссаров (правительства) Украины, который тогда находился в Харькове, а также семьями партийных и государственных руководителей разного ранга. Среди харьковчан ходила байка, что новых сотрудников обкома, Облисполкома и других руководящих организаций заселяли в левую часть «подковы» (в семиэтажную «башню» - первый и второй подъезды), а когда сотрудник поднимался по карьерной лестнице, то его переселяли в правую часть дома (в девятый или десятый подъезд). Это якобы было связано с тем, что в правой части дома утреннее солнце появлялось в окнах позже, чем в левой, поэтому начальники могли позволить себе поспать подольше. Все квартиры этого элитного дома были оснащены двухконфорными газовыми плитами и водонагревательными колонками, установленными в ванных комнатах, дом имел собственное автономное водяное отопление.
Во время войны в дом было прямое попадание бомбы, и он был частично разрушен, но в 1944-45 годах его наспех восстановили и передали в ведение харьковского Облисполкома. Поэтому он заселялся, в основном, начальством разного уровня, но жил в нём и «простой люд», как правило, в коммунальных квартирах. Мой отец, как замначальника отдела искусств Облисполкома, также получил здесь квартиру, вернее, три комнаты в пятикомнатной квартире, расположенной на втором этаже в первом подъезде. В двух проходных комнатах в конце коридора (одна из этих комнат была с балконом, выходящим на улицу Гиршмана) разместилась наша семья — мои родители и я. К этому времени бабушка уже не жила с нами: она уехала в ленинградский Дом ветеранов сцены, где уже жил дедушка.
В небольшой комнате рядом с кухней в начале 1946 года поселился приехавший из Киева после демобилизации мамин брат Марк Либаков с женой Тамарой и годовалым сыном Вовой. Вскоре в большую комнату с эркером въехала семья врача Н.Д.Киреева: он сам, его жена фармацевт Елена Дмитриевна, дочь Майя, студентка химфака университета, а также его мать-пенсионерка с необычным сочетанием имени и отчества — Клеопатра Васильевна. Наконец, пятая комната досталась уборщице Облисполкома Наталье Харченко (которую почему-то все звали Надей) с дочерью Аллой, вскоре к ним присоединился демобилизованный из армии отец семейства Евгений Харченко, который стал работать грузчиком в Облисполкоме. Таким образом, к весне 1946 г. «комплектация» нашей коммуналки была завершена. Как видим, «публика» была весьма «разношерстной».
В нашей квартире была очень небольшая кухня, площадью всего в 5 квадратных метров, что для четырёх семей было явно недостаточным. Но тогда большинство жило в таких условиях и даже гораздо худших. В первые годы после войны газоснабжения в доме не было, поэтому готовили на примусах и керогазах, которые почти круглые сутки шипели на подоконниках и небольших кухонных столах. Большая эмалированная ванна во время ремонта дома использовалась строителями, как емкость для приготовления цементного раствора, она была безнадёжно испорчена и ею пользоваться по назначению было уже невозможно. Поэтому нагревали ведро воды на примусе и кое-как мыли детей в тазах на кухне, а взрослые ходили в городскую баню.
Забегая немного вперед, скажу, что я прожил в этой квартире 35 лет, и за это время каких-либо серьезных конфликтов с соседями не было, хотя они за эти годы сменились несколько раз. Как-то все находили общий язык и по оплате за электричество в местах общего пользования — в коридорах, прихожей, кухне и в ванной комнате. Все соседи могли воспользоваться телефоном, который был только у нас в комнате. Когда появилась газовая плита с четырьмя конфорками, а в ванной комнате установили газонагревательную колонку, новую ванную и душ, то никаких «драк» у плиты или в ванной, к счастью, не было, никто в соседский борщ не плевал и стиральный порошок не сыпал.
Любопытная подробность: точно в такой же квартире на втором этаже, но в десятом подъезде, жил в первые послевоенные годы председатель Облисполкома Иван Волошин. Конечно, вся пятикомнатная квартира принадлежала его семье.
Когда в 1954 году он умер, то в эту «номенклатурную» квартиру въехал новый руководитель Облисполкома Дмитрий Писнячевский. В этой же квартире позже, когда Украина уже стала независимой, жили трое из пяти харьковских глав облгосадминистрации (губернаторов), в том числе известный политик Александр Масельский. В десятом подъезде, где жили семьи высокого начальства, всегда находился круглосуточный милицейский пост и дежурила лифтерша, она же консьержка, которая зорко следила за порядком и никого постороннего в подъезд не впускала. Кстати, на противоположной стороне улицы Гиршмана, за высоким каменным забором, был расположен большой гараж обкома партии. Там тоже круглосуточно дежурили сторожа и спецохрана, которые, видимо, приглядывали и за десятым подъездом нашего дома.
И десятый подъезд, и дом в целом, во времена моего детства и юности содержались в хорошем состоянии: лифты исправно работали, в вестибюлях подъездов и на лестничных клетках регулярно делали косметический ремонт, отопление и канализация функционировали бесперебойно, наружные стены дома, балконы имели достойный вид. В отличие от того, что я увидел в 2013 году, когда в последний раз приезжал в Харьков и посетил «родные места», - обвалившаяся штукатурка, трещины, захламленный подъезд, неработающий лифт...
А за домом находился большой «чёрный двор», в котором было несколько длинных сараев и хозяйственных построек, ёмкость для мусора, множество других «сооружений» неизвестного назначения. В подвальных помещениях всех подъездов дома находился целый «подземный город» - продуктовый магазин, котельная, ремонтные мастерские, склады, другие служебные помещения. Всё это было просто «раем», местом «обитания» и площадкой для различных игр дворовых пацанов, моих ровесников и ребят постарше. Мы называли этот двор просто «черный»: «Айда на черный!». Попасть туда можно было двумя путями: или через арку на улице между первым и одиннадцатым подъездами, или через любой «проходной» подъезд, выходящий в «круг».
А «кругом» у нас назывался парадный двор нашего дома, там, где была «подкова» и фонтан. Играли мы в самые разные игры: ребята - в футбол, в «штандер», в «сыщиков-разбойников», в «пряталки», в «пристеночек» на деньги, в «жесточку», в «ножик» и др. А девочки — в классики, в скакалочку, в «садовника», в «ручеёк». Поскольку обучение в школах было раздельным, то и игры во дворе - тоже были раздельными. Совместных игр мальчиков и девочек практически не было.
В разных подъездах нашего дома жили семь (вместе со мной) моих одноклассников. Так, в первом подъезде в разные годы жили Нюма Аврутин, Валера Фрумин и я, в четвертом подъезде — Юра Кац, в шестом – Боря Сивер, в десятом – Сеня Гейер, а Витя Фрайберг какое-то время жил в 11-м подъезде (в пристройке к дому). О каждом из них я расскажу в последующих очерках.
Часть 5. Гвардии непромокаемая
Вначале небольшое отступление, совсем не «лирическое». После того, как были опубликованы мои семейные хроники «Актерская династия» и «Всемирная история одной семьи», родственники и друзья попросили продолжить воспоминания с тем, чтобы я рассказал в них о своём детстве и юности. Но из-за обычной текучки и увлечённости другими темами, руки долго не доходили до продолжения. В третьей части своих воспоминаний я предполагал рассказать про мужскую школу №82, пионерлагеря, дом на харьковской улице Гиршмана, где прошло моё детство. Ведь именно они и были для меня, используя выражение Максима Горького, «моими университетами», в которых пришлось столкнуться с чудесными - и не очень - учителями, вожатыми и воспитателями, с хорошими друзьями-товарищами, с подленькими и мелкими душонками, различными жизненными ситуациями. Я долго сомневался, стоит ли вообще тратить на это время. Кому могут быть интересны такие «мемуарчики», кроме нескольких моих одноклассников? Но большинство из них судьба разбросала по белу свету, и я не был уверен в том, что даже их заинтересуют такие записки. Некоторые, к сожалению, уже ушли из жизни, другие живут только сегодняшним днём, наслаждаются жизнью в Штатах, Германии, Израиле или в Австралии, возможностью путешествовать по миру, общаться с детьми, внуками и т.п. Некоторые из них не хотят ничего знать о Харькове, об Украине. Так зачем же тогда огород городить? Так мне, по крайней мере, казалось... Возможно, что я и ошибался. И тем не менее – кому это может быть интересным? Но оказалось, что «есть кому». После публикации на сайте «Круг интересов» первых четырех глав «Моего нелёгкого детства» я получил множество отзывов от знакомых и совершенно незнакомых людей, которые написали мне лично или оставили свой комментарий на сайте. Я благодарю их всех за теплые слова в мой адрес, за моральную поддержку, это вдохновило меня на новые очерки о прошедшей жизни. Поэтому — продолжу практически с того места, на котором остановился в предыдущем эссе.
Итак, 1 сентября 1945 года начался первый послевоенный учебный год. Отец ещё летом оформил меня в 82-ю мужскую среднюю школу (МСШ). К этому времени я уже умел читать, считать и писать, правда, печатными буквами, и директриса школы предложила сразу принять меня во второй класс, но папа категорически этому воспротивился, считая, что я должен пройти все стадии обучения. 82-я школа размещалась в старинном здании на улице Чернышевского, дом 60. Говорили, что в нём и до революции было какое-то учебное заведение, но мне не удалось обнаружить документального подтверждения этому. Однако до Великой Отечественной войны в этом здании размещалась средняя школа, у которой, кстати, был тот же номер — 82.
Надо сказать, что это была русскоязычная школа, расположенная в центральном, Нагорном, районе Харькова. Во время тяжёлых боев за Харьков и в период немецкой оккупации города многие школы были разрушены полностью или серьёзно повреждены. Поэтому школ было мало, и нагрузка на каждую была огромной. Кроме того, на наполнении классов сказалось то обстоятельство, что из-за войны, эвакуации и по другим причинам в первый класс пошли не только семилетки 1938 года рождения, но и дети 8-9-летнего возраста. Поэтому в первый учебный год в нашей школе было семь первых классов — от «а» до «ж». Я попал в 1 «б» класс, в котором вначале было 45 учеников. По мере завершения ремонтов и реконструкции школьных зданий, вскоре в нашем районе появились новые школы, в частности, №89 и №5, куда ушла часть учеников из нашей школы.
В те годы практиковалось раздельное обучение, поэтому в названии нашей школы и фигурировало слово «мужская». Кстати, она считалась самой хулиганской школой в Нагорном районе. Даже известная 36-я школа, также мужская, не была столь «демонизирована» у жителей этого района, как наша. Однако мы хулиганами себя не считали. Мы были обычными детьми, кстати, и для учителей - тоже. Они с нами вполне справлялись. Тем не менее, мы сами называли свою школу «гвардии непромокаемой». Слово «гвардии» было наследием военных лет, мы же были «детьми войны», а кто и почему придумал словечко «непромокаемая», история умалчивает. Позже некоторые ученики постарше даже стали носить самодельные значки с изображением зонта с каплями дождя на нем, прикрывающего цифры 8 и 2, перевитые георгиевской (гвардейской) лентой.
Недалеко от нашей школы, по той же, чётной, стороне ул. Чернышевского, в доме №50, был образцово-показательный детский сад №36, открытый в 1943 году, сразу после освобождения Харькова от фашистов, заведующей которым работала мама нашего одноклассника Сени Маргулиса. Этот садик был знаменит, в частности, тем, что детей там, несмотря на тяжелейшие военные и послевоенные годы, неплохо кормили, хорошо их воспитывали, отлично готовили их к школе, даже учили английскому языку. Почти весь 1»б» в 1945 году состоял из выпускников этого сада №36. Я был одним из «исключений», так как ни этот детсад, ни какой другой до школы не посещал, потому что до осени 1945 г. мы жили далеко от центра города, в Доме «Слово» в Барачном переулке, а мама с бабушкой сами занимались моим воспитанием и подготовкой к школе.
Конечно, никакой торжественной линейки, букетов цветов, нарядных костюмчиков, символического «первого звонка» не было и в помине. Вспоминаю, как мы стояли перед входом в класс на втором этаже, сбившись в кучу, испуганные, стриженые «под ноль», одетые кто во что... К нам подошла наша первая учительница Клавдия Александровна Попова, очень мягко обняла нескольких ребят за плечи и пригласила всех в класс. Что представляла собой тогда классная комната, я уже плохо помню. Запомнились лишь «разношерстные» парты — разной высоты, выкрашенные в черный и коричневый цвета, поцарапанные, с облупившейся краской, в чернильных пятнах, с отломанными спинками и т.п. Вероятно, собирали их по всему городу, чтобы 1 сентября дети могли сесть за парты. Новых учебников сразу не было, частично использовали бывшие в употреблении, но позже нам раздали новенькие, ещё пахнувшие типографской краской, «Букварь» А.И.Воскресенской, ставший впоследствии классическим, а затем, для второго полугодия, «Арифметику», «Русский язык» и «Родную речь».
Кстати, тетрадей вначале тоже не было. Мы писали в самодельных тетрадях, которые делали для нас родители из той бумаги, которую смогли достать для своих детей и кое-как разлиновав страницы. Помню, что отец сделал мне три тетради из обёрточной бумаги. Но вскоре нам выдали по пачке «настоящих» тетрадей в «три косых» для «письма» и в клеточку — для арифметики. Вначале, короткое время, мы писали карандашами, но вскоре перешли на чернила и начались проблемы. Писали мы тогда простыми ручками с перьями №11 или 86, которые обмакивали в чернильницы-непроливайки, и, если ручку положить на парту, то она этими чернилами вымазывалась. Непроливайки эти были очень даже «проливайками», хотя каждый ученик носил с собой «персональную» чернильницу в сумочке с затягивающимся «горлом», с перьев капало, и школьная мебель, и наша одежда пестрели фиолетовыми кляксами. Но это было ещё полбеды. У меня оказался ужасный почерк. Пока мы писали карандашами, то было ещё куда ни шло. Но когда стали писать пером, то крючки и «палочки» выходили у меня отнюдь не «попендикулярными», как требовал персонаж «Двух капитанов» В.Каверина. Это было нечто! Но мой строгий отец быстро довёл дело до «кондиции», заставляя меня по нескольку раз переписывать домашние задания. Вскоре всё вошло в норму, и я стал получать «пятерки» и по «письму», и даже по «чистописанию» (был такой предмет!). Отец сохранил на память несколько моих тогдашних тетрадей, которые я могу показать читателям.
Как это ни странно звучит, английский язык мы учили, начиная с первого класса, правда, изучали его только желающие, то есть факультативно. Для этого специально приглашали учительницу, гонорар для которой собирали с родителей и которая занималась с нами два-три раза в неделю после основных уроков. Как я уже упомянул, большинство моих одноклассников были выпускниками 36-го детского сада. Так как родители не хотели, чтобы их дети забыли то, что они уже усвоили в садике, то эти уроки английского были продолжением занятий в детсаду. Клавдия Александровна, наша первая учительница и классный руководитель, поддерживала их в этом и на протяжении первого-четвёртого классов мы не всегда регулярно, но занимались языком. Так как учебников по английскому языку для младших классов тогда не было, то мы учились по учебнику для 5-го класса.
Несколько слов о нашем классном руководителе Клавдии Александровне Поповой. Это был Учитель Божьей милостью. Невозможно переоценить роль первой учительницы в жизни каждого человека. Именно она закладывает в ум и душу ребёнка начальные знания, их фундамент, а также моральные ценности. Представления о добре и зле, о том, что такое хорошо и что такое плохо, тоже формируются в раннем детстве, в начальных классах. Первая учительница - это как бы вторая мама, а мама, по определению, - добрая, мудрая и любящая. Всё это в полной мере относилось и к нашей первой учительнице.
Мы, первоклашки, обожали её, гордились ею, тянулись к ней всем сердцем, и всегда находили душевный отклик с её стороны. У неё был большой педагогический стаж, огромный опыт работы с детьми, но... Когда в начале войны немцы стремительно приближались к Харькову, то она по какой-то причине не смогла вовремя эвакуироваться на Восток. Поэтому во время оккупации города войсками вермахта, чтобы просто выжить, она вынуждена была работать в какой-то организации уборщицей. Как это было принято тогда с теми, кто был на оккупированных территориях, в райОНО, и не только, к ней относились с недоверием.
Часть 6. Жаркое лето 46-го
Когда я перебираю в памяти события своего раннего детства, то припоминается, что мне тогда постоянно хотелось есть. Сказать, что с продуктами в то время было сложно, это ничего не сказать. В стране была карточная система, какие-то продукты (хлеб, жиры, крупу) в очень небольших количествах можно было, как тогда говорили, «отоварить», т.е. получить по карточкам, но этого было очень мало. Нормы отпуска по карточкам можно увидеть на приведенных фотографиях.
Что-то можно было докупить на базаре, но там всё стоило довольно дорого. Как мама умудрялась прокормить семью из трёх человек, я не понимаю. Тем не менее, мама давала мне в школу какой-то небольшой завтрак, который я съедал на «большой» перемене. Столовой или даже буфета в нашей школе, когда я учился в начальных классах, ещё не было. Но вспоминается, что иногда «тётя» в белом халате (вероятно, медсестра) раздавала ученикам по куску чёрного хлеба, на который она высыпала чайную ложку сахара. А изредка к хлебу ещё выдавали небольшой цветной шарик — витаминку. Это уже был просто «праздник живота»!
Тем временем, первый учебный год подходил к концу. Писал я к этому времени довольно прилично, читать я умел ещё до школы, теперь научился пересказывать прочитанное, простейшие арифметические действия производил без затруднений. После окончания первого класса, по решению педсовета, я был награжден похвальной грамотой, о чём была запись в моем табеле. «Награждён» - это было на бумаге, а фактически ни я и никто из наших отличников ничего не получили. Просто весной 1946 года бланки похвальных грамот ещё в нашу школу не поступили. Для иллюстрации покажу фотографию моей грамоты за второй класс. Портреты Ленина и Сталина, герб УССР — все, как положено.
Конечно, я, восьмилетний ребёнок, сильно расстроился из-за того, что грамоту, мою первую в жизни награду, мне не вручили. Наша учительница Клавдия Александровна сама переживала и надеялась, что после каникул ещё вручат, но нет...
Наступили летние каникулы тяжелого, первого послевоенного, 1946-го года. Старожилы говорили, что по всем приметам будет засушливый неурожайный год. Так оно и случилось... Отец выхлопотал мне путевку в детский санаторий-профилакторий в селе Мурафа Краснокутского района Харьковской области, в 75 километрах от Харькова.
Места там очень живописные: река Мерчик, рядом - огромный сосновый лес. Это село было основано ещё в далёком 1650 году, при этом несколько старинных барских усадеб и домов второй половины XIX века, к счастью, сохранилось. В здании конторы бывшего сахарного завода Харитоненко и расположился небольшой санаторий.
Там тогда не столько лечили, сколько старались подкормить приехавших сюда из города «отощавших» мальчиков и девочек разного возраста. Наличие подсобного хозяйства позволяло добавлять в скромный рацион овощи с огорода — редиску, лучок, петрушку и даже огурчики из первого урожая. Приветливые нянечки и кухарки всегда спрашивали: «Хлопцi, хто хоче добавки?». «Я... мне!» - поднимали мы руки. «Дитинка моя, та будь ласка! Який ти худий!». На общей фотографии нашего отряда видно, что толстяков среди нас не было.
Но самое яркое воспоминание о пребывании в Мурафе отнюдь не о столовой. Свободное от лечебных процедур время мы проводили в недалеких прогулках - в сосновый бор, в поле, на речку. В один из таких походов на речку и случилось ЧП, которое запомнилось на всю жизнь. Мы лежали на небольшом песчаном пляже на берегу Мерчика, загорали, во что-то играли. С нами была воспитательница, которая категорически запрещала нам заходить в воду, тем более, плавать: речка хоть и не быстрая, но всё равно опасная, никаких спасателей, конечно, не полагалось. Среди нас был мальчик, немного старше меня, фамилия его была Хизов, имени не помню, хотя он и учился со мной в одном классе. Был он с характером, упрямый, непослушный, и судьба сыграла с ним злую, даже трагическую, шутку. Как оказалось, он хвастался, что умеет хорошо плавать и нырять, а потом разбежался и нырнул в речку. Так как он долго не выныривал, ребята из нашего отряда позвали воспитательницу, которая по какой-то причине ненадолго отлучилась, та бросилась в санаторий, прибежали взрослые дяди, они ныряли, но сразу не могли обнаружить в воде утонувшего мальчика. Значительно позже, уже в юности, я прочитал описание подобной сцены в романе Горького «Жизнь Клима Самгина» с известной фразой: «А был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было!» Наконец, мужчины достали из воды и вытащили на берег Хизова, но он был уже без сознания. Они делали ему искусственное дыхание, но это не помогло. Возможно, он ударился головой о камень на дне, зацепился за корягу, у него свело мышцы ног в холодной воде, да мало ли что могло произойти в реке. Именно тогда я впервые в жизни увидел мертвого человека. Нас всех срочно увели в санаторий, а вскоре туда приехал милицейский «виллис», в котором сидели люди в форме и в штатском. Дальше у меня в памяти какая-то чехарда, помню, что нас, 8-10-летних пацанов, по одному вызывали в кабинет заведующей, откуда всех посторонних удалили. Там нам задавал вопросы, практически — допрашивал, неулыбчивый человек в обычной одежде, как я теперь понимаю, это был следователь прокуратуры, он записывал наши показания. Всё это происходило в отсутствие родителей или хотя бы воспитателей, т.е. незаконно, но кто тогда, в 1946 году, обращал внимание на такие «мелочи»? Потом я видел, как нашу воспитательницу, бледную и дрожащую от страха, посадили в машину и куда-то увезли. Больше мы её никогда не видели. А наши «походы» на речку прекратились уже до конца смены...
Когда я вернулся из санатория, то родители сразу же обратили внимание на то, что я за месяц пребывания там стал «гэкать», то есть произносить звук «ге» с украинским акцентом, научное название такого звука - фрикативный. Так произносят этот звук большинство харьковчан, таким я слышал его в Мурафе не только от сверстников, но и от нянечек, санитарок, кухарок и другого персонала санатория, состоящего, в основном, из сельских жителей. В нашей театральной семье всегда звучала правильная русская речь, поэтому за моё «перевоспитание» взялся мой строгий папа. Он мне просто запретил «гэкать» и заставлял правильно, чисто по-русски, произносить слова с буквой «г». За неделю всё вернулось в «первобытное» состояние». С этим было покончено раз и навсегда. И сегодня, в отличие от многих моих земляков-харьковчан, я произношу этот звук без украинского акцента.
Но на этом «приключения» лета 1946 года для нашей семьи не закончились. Приближалась зима, голодное время, и надо было позаботиться о заготовке картошки и овощей на зиму. Как говорили классики, «помощь утопающим — дело рук самих утопающих!» Какой же выход? Конечно, огород. Отцу, как и другим работникам Облисполкома, выделили небольшой участок земли недалеко от Харькова. И отец, и мама — сугубо городские жители, с работой на земле незнакомые. Однако пришлось, не сразу, конечно, но научиться: и картошку правильно сажать, и с сорняками бороться, и сажать рассаду овощей, и удобрения вносить, и своевременно поливать огород в то жаркое, засушливое лето. Слава богу, что в то время не было еще в Украине страшного вредителя картофеля - колорадского жука.
Немного забегая вперед, расскажу, что в Украине его впервые обнаружили только в 1949 году. И происки ЦРУ, которое якобы запускало воздушеые шары с жуками, здесь совершенно не причём, это доказали учёные. Тогда в мае стояла теплая, сухая и ветренная погода, и ветром из Польши, Венгрии и Чехословакии большое количество жуков занесло во Львовскую область и на Закарпатье, откуда вредитель начал быстро распространяться по Украине. Правда, колорадского жука тогда видели в основном на картинках. Только кое-где на огородах можно было найти его личинки. На него объявили охоту. Чтобы люди знали, как выглядит вредитель, его рисовали на обложках школьных тетрадей и на спичечных коробках. Я хорошо помню эти тетради с колорадским жуком.
За каждого найденного жука платили по копейке, что весьма заинтересовало детей. Они ходили по полям и огородам и собирали полосатых насекомых. Но уже через несколько лет вредитель массово расселился на полях.
Но вернемся к огороду моих родителей. Несколько раз я ездил с ними на этот огород, хотя вряд ли мог чем-то серьёзным помочь им в работе. Просто родители брали меня с собой, чтобы не оставлять одного дома на целое воскресенье (суббота была рабочим днем вплоть до 1967 года). А выезжать надо было рано утром и быть на огороде целый, как говорили, «световой день», до позднего вечера. Нужно было и поесть что-то хотя бы раз за день. Вот, в связи с этим, и вспоминаются наши обеды на огороде. Но вначале небольшое отступление. Хорошо известно, что в период Великой Отечественной войны Америка поставляла Советскому Союзу по программе ленд-лиза почти всё — от танков, самолетов и автомобилей до тушенки, джемов и перевязочных материалов. После завершения осенью 1945 года программы ленд-лиза на военных и других складах в СССР оставалось ещё довольно долго значительное количество американских «подарков», которые время от времени попадали в розничную торговлю, как в «коммерческие» магазины, так и по карточкам. Вероятно, отец имел возможность изредка «доставать» американские продукты для нашей семьи. В связи с этим мне вспоминается именно огородная «эпопея». Среди американских товаров по ленд-лизу была не только знаменитая свиная тушенка, которую красноармейцы называли «вторым фронтом», но даже спиртовые таблетки для разжигания костров, хлорные таблетки для обезвреживания воды, бульонные кубики и прочее.
Почти все эти товары были в запаянных жестяных банках зеленого цвета и в баночках с крышками. И я хорошо это запомнил, так как родители использовали их именно на огороде, когда в походных условиях надо было быстро приготовить что-нибудь поесть. Любопытно, что и пустые американские баночки еще долго использовались у нас в домашнем хозяйстве, как удобная «тара».
Часть 7. Украинский язык и не только
Быстро промчались мои первые в жизни летние каникулы, пришел сентябрь, и надо было снова садиться за парту. За летние месяцы в нашей школе сделали косметический ремонт, подновили мебель, в классах и коридорах еще стоял запах краски. С первого же дня нас, второклассников, ожидал сюрприз: у нас появился новый учебный предмет — украинский язык, хотя, напоминаю, 82-я школа была русская. При этом вести новый предмет стала не наша классная руководительница Клавдия Александровна, а новая учительница — Александра Петровна Жукова. Открывается дверь класса, и в него входит довольно полная, уже немолодая, дама, которая представдяется сразу на украинском языке: «Доброго ранку, дiтки! Мене звуть Леся Петрiвна, я у вас буду викладати українську мову...».
Припоминаю, что наши первые шаги в украинском языке начались с изучения слов, в которых были сочетания звуков, редко используемые в русском языке - «дз» и «дж», но широко применяемые в украинском - гудзик, дзвіночок, джерело, джміль, дзиґа, бджьола и т.д. И снова была проблема: не успели завезти в школы учебники по укранскому языку для русских школ. Так что для выполнения домашних заданий как раз по теме «дж» и «дз» недели две пришлось ходить в детскую библиотеку на улице Каразина, хоть и недалеко от школы, но, тем не менее, это было неудобно. Тем временем среди учеников стала гулять веселая песенка: «I шумить, і гуде / Леся Пе'трівна іде...»
Таким образом, уже со второго класса у нас было несколько учителей, что бывало нечасто в начальной школе в те годы. Так, по русскому языку и арифметике у нас была Клавдия Александровна, по украинскому языку - Александра Петровна, ещё были учителя по физкультуре и по английскому языку (факультативно).
Немного отвлекусь от основной темы повествования с тем, чтобы поделиться с читателями некоторыми мыслями по поводу изучения украинского языка в школах украинского города Харькова, хотя, в основном, и русскоязычном, но, между прочим, первой столицы советской Украины. Когда в школе уже учился мой сын Алик (в конце 1960-х — начале 1970 гг.), то родители учеников очень легко могли освободить своего ребёнка от изучения украинского языка (по причине слабого здоровья или вообще без серьёзной причины). В «наше» время такое было абсолютно невозможным, но, тем не менее, я с большой благодарностью вспоминаю наших учителей «мовы», этого прекрасного, красивого, звучного языка! И нашу первую учительницу украинского Лесю Петривну Жукову, которая была у нас со 2-го по 4-й классы, и Рахиль Павловну Попову (5-10 классы). Как они нас «гоняли», сколько надо было учить наизусть стихов и прозы! И как учить! Ведь помню до сих пор, к примеру, отрывок из повести классика украинской литературы Михаила Коцюбинского «Fata morgana»:
«Iдуть дощi. Холоднi осiннi тумани клубочаться угорi i спускають на землю мокрi коси. Пливе у сiрiй безвiстi нудьга, пливе безнадiя, i стиха хлипає сум. Плачуть голi дерева, плачуть солом'янi стрiхи, вмивається сльозами убога земля i не знає, коли осмiхнеться. Сiрi днi змiняють темнiї ночi. Де небо? Де сонце? Мiрiади дрiбних крапель...»
и т.д. Очень красиво, поэтично и почти всё понятно без перевода, не правда ли? Тем не менее, для тех, кто не владеет украинским языком, переведу этот прекрасный отрывок: «Идут дожди. Холодные осенние туманы клубятся вверху и спускают на землю мокрые косы. Плывёт в серой безвести скука, плывет безнадежность, и вполголоса всхлипывает печаль. Плачут голые деревья, плачут соломенные крыши, умывается слезами нищая земля и не знает, когда улыбнется. Серые дни сменяются темными ночами. Где небо? Где солнце? Мириады мелких капель...»
Как призывал нас русский поэт Владимир Маяковский, «Разучите эту мову на знамёнах - лексиконах алых / Эта мова величава и проста / Чуешь сурмы загралы / Час розплаты настав!»
С украинским языком связано и воспоминание о моём однокласснике, гениальном математике, несколько лет сидевшем со мной за одной партой, Виталии Васильковском. Я обязательно ещё расскажу о нем позже. Он, к сожалению, трагически погиб в горах, будучи уже студентом физмата Университета.
Вот, у него была феноменальная фотографическая память! Я тоже в детстве не страдал отсутствием памяти, но на меня производило впечатление умение «Васи» (такая у него была кличка) за пять минут до вызова к доске, пока учитель открывает классный журнал и делает перекличку, выучивать наизусть длиннющие стихи или куски прозы. Как сейчас вижу, как он на моих глазах выучил и на пятёрку прочитал наизусть нашей «украинке» Рахили Павловне стихотворение Владимира Сосюры «Зима»: «Вийшли вранцi ми / Дивне мiсто проти сонця / Всi взолоченi вiконця / Нi, такої ще зими /Не видали ми...»
Я ничего не хочу сказать о поэтической стороне этого стихотворения классика украинской советской поэзии, речь сейчас не об этом. Не знаю, помнил бы Виталий, будь он жив, сегодня эти стихи при его «экспресс-методе» заучивания, но я их и множество другого запомнил, как видите, на всю жизнь, потому что учил «по-настоящему» - на ночь, с повторением утром.
Забегая немного вперёд, хотел бы рассказать читателями ещё один эпизод, связанный с украинским языком, вернее, с «украинизацией» Украины после приобретения ею независимости после распада СССР. Уже перед отъездом на ПМЖ в Германию, работая в Харьковском политехническом институте уже последний учебный год (1994-95гг.), надо было всю учебную документацию кафедры перевести на украинский язык – методички, учебные планы, программы и т.д. На нашей кафедре, хотя по списочному составу там было более 50% украинцев, а ещё около 30% - заканчивали школы в Украине, никто не мог справиться с этой задачей, ибо не знали украинский язык настолько, чтобы грамотно излагать свои мысли без «русизмов» и писать без ошибок. Кстати, всё это относилось и к заведующему кафедрой, украинцу по паспорту и по факту. Исключение составляли только два «нацмена» – ваш покорный слуга и туркмен (правда, харьковский) Арслан-Курбан Мурадович Эйям-Бердыев, которым эта работа оказалась по плечу. Правда, тогда ещё не требовалось читать студентам лекции, вести практические занятия и лабораторные работы на украинском, как это произошло позже.
К сожалению, у меня сохранилось очень мало фотографий, относящихся к учёбе в начальных классах школы. Тем не менее, с одной из них я хотел бы познакомить читателей. Этот снимок — исторический документ, которому уже без малого 80 лет. И, рассматривая его, можно многое узнать и понять, в частности, как выглядели и кем были ученики второго класса школы №82 Кагановичского района (был такой, но потом переименованный в Киевский) города Харькова во втором послевоенном году. Итак, апрель 1947 года, что зафиксировано на классной доске, 2»б» класс 82 МСШ.
Общее впечатление: очень много семитских лиц, и это не удивительно. Дело в том, что в центральной части Харькова (историческое название - Нагорный район), где была расположена наша школа, всегда проживало много евреев. Естественно, что когда дети из этих семей пошли в школу, то и в классах евреи оказались в большинстве или, по крайнем мере, составляли не менее половины. Только перечисление фамилий учеников, изображенных на этой, к сожалению, нерезкой, фотографии, говорит само за себя. Судите сами: Варон, Волнянский, Гарбер, Гейер, Гендельман, Заир-Бек, Иоселев, Кац, Красуцкий, Маргулис, Нисенгольц, Оберталлер, Пицерман, Радвинский, Райзман, Синельников, Сухоцкий, Тагамлик, Теплицкий, Фрайберг, Хельбин, Эпельбаум, Яцкевич, т.е. во втором классе почти 80% моих одноклассников были евреями. Именно по этой причине за все десять лет учёбы в школе я не припомню ни одного случая проявления явного антисемитизма. Да это практически было и невозможно, ибо «обидчик» тут же бы получил достойный отпор, а драться в нашей школе умели хорошо! Забегая немного вперёд, отмечу, что и среди наших учителей евреи составляли большинство, что тоже сказывалось на ситуацию, но об этом позже. Конечно, на улице, во дворе, на катке было иначе: антисемитов на одного еврейского мальчика хватало.
А ещё внимательный читатель наверняка обратил внимание на необыкновенную «затрапезность» внешнего вида моих одноклассников. Конечно, стрижка, как тогда говорили, «под ноль», тоже способствовала более, чем скромному внешнему виду учеников. Кстати, мальчики должны были носить такую «прическу» по седьмой класс включительно. Никакой школьной формы, одинаковой для всех, тогда, по понятным причинам, не существовало. Поэтому родители одевали своих сыновей кто во что горазд. Поскольку тогда в магазинах купить одежду было очень сложно, каждая семья сама должна была искать и находить выход из положения. Кто-то перешивал из старых отцовских брюк и рубах «наряд» для сына, кто-то находил штаны или курточку на барахолке, кому-то доставалась «одёжка» от старшего брата. И, тем не менее, социальное расслоение было явственно видно: у одного отец работал директором фабрики, у другого - отца не было, а мать была профессиональной нищенкой. И такое бывало...
Сразу же после войны отец стал собирать домашнюю библиотеку, постоянно пополняя её книгами русской и зарубежной классики, а также произведениями советских авторов. Кроме того, он выписывал много периодических изданий: центральные газеты «Известия» и «Советское искусство», местные газеты «Красное знамя» и «Соцiалiстична Харкiвщина», журнал «Театр», а для меня — детский журнал «Мурзилка», который мне очень нравился.
Часть 8. Дела театральные и не только
Тем временем учебный год подошёл к концу. Я получил похвальную грамоту и был переведён в 3-й класс. Наступило лето 1947 года. Впереди меня ждали интересные каникулы, но вначале - о других важных событиях.
Отец еще в декабре 1946 года получил новое назначение — директором украинского Театра юного зрителя (ТЮЗ). История театра для детей в Харькове — достаточно интересная. Ещё в 1920 году в городе был открыт Первый государственный театр для детей, которому было предоставлено пустующее помещение бывшего театра миниатюр, так называемого «Екатерининского театра», построенного в 1835 году на Екатеринославской улице, ныне улица Полтавский шлях. В работе театра в разное время принимали участие выдающиеся мастера театрального дела: режиссёр Николай Синельников, режиссёр и художник Николай Акимов, композитор Исаак Дунаевский, режиссёр, ученик великого Леся Курбаса, Владимир Скляренко и другие. Театр несколько раз менял своё название, а в июне 1941 года Харьковский ТЮЗ был эвакуирован в Западную Сибирь, после чего в Харьков уже не вернулся: с 1944 года он начал работать уже как Львовский ТЮЗ.
Таким образом, отец получил высокую должность, но театра ещё не было, его лишь предстояло создать практически «с нуля». Довоенное здание ТЮЗа на улице Свердлова, 18, недалеко от Южного вокзала, находилось в плачевном состоянии. Оно частично пострадало во время войны, к тому же долго не использовалось и пришло в упадок. Отец, с присущими ему энергией, профессионализмом, организаторскими способностями немедленно взялся за дело. Надо было и здание привести в «божеский» вид, отремонтировать сцену и зрительный зал, и о комплектовании труппы подумать, подобрать режиссеров, художников, оформителей, костюмеров, рабочих сцены, решить вопросы с репертуаром и ещё тысячи срочных и неотложных дел. И, наконец, приступить к созданию первого спектакля на сцене обновленного ТЮЗа. Ведь согласно плану новый Харьковский ТЮЗ должен был поднять занавес на зимних каникулах в январе 1948 года, открыв свой первый сезон спектаклем по пьесе-сказке Самуила Маршака «Двенадцать месяцев».
Отвлекусь ненадолго от дел театральных и расскажу о важном событии в нашей семейной жизни летом 1947 года. Сразу после окончания войны отец начал искать через Красный Крест, занимавшегося всеми вопросами эвакуированных, свою младшую сестру Сусанну, от которой очень давно не было никаких известий. Он полагал, что она была эвакуирована из Ленинграда вместе с Публичной библиотекой им. Салтыкова-Щедрина, где работала до войны, в город Мелекесс Ульяновской области. Но после длительных поисков удалось выяснить, что она не успела вовремя выехать из города, оставалась в Ленинграде, пережила блокаду и даже живёт по старому адресу.
Мы все очень хотели побывать в Ленинграде: там, в Доме ветеранов сцены (ДВС), жили мои бабушка Татьяна Борисовна Либакова-Рамина и дедушка Яков Маркович Любин-Либаков, и они давно приглашали нас к себе в гости.
В Ленинграде, в Военно-морском инженерном училище им. Ф.Э.Дзержинского, учились мои старшие братья (от первого брака отца) Азат и Али. Так что причин для поездки в город на Неве было много. Только в то время добраться в Ленинград из Харькова было нелегко: прямого поезда Харьков-Ленинград не было, надо было делать пересадку в Москве, а это было весьма непросто, рассказывали, что иногда приходилось сутками находиться на вокзале, чтобы «закомпостировать» билет и попасть хоть на какой-нибудь поезд, которые ходили очень нерегулярно. И, наконец, когда летом 1947 года ввели прицепной вагон «Харьков-Ленинград», мои родители немедленно этим и воспользовались. Папа взял краткосрочный отпуск, и мы втроем поехали.
Правда, на практике оказалось, что этот «прямой» вагон был не совсем прямым. Утром поезд прибыл в Москву на Курский вокзал, где наш вагон прицепили к небольшому, видимо, маневровому, паровозу и перегнали на Ленинградский вокзал. Там его поставили на запасной путь и только к ночи должны были прицепить его к поезду на Ленинград. Но мои родители решили использовать этот день для «просвещения» сына. Папа, который неплохо знал Москву, устроил для нас с мамой замечательную экскурсию по столице: мы спустились в метро, походили по улицам, побывали на Красной площади, посмотрели смену караула у Мавзолея, а потом несколько часов провели в Третьяковской галерее, где родители рассказали мне много интересного про сюжеты картин и их создателей. Мама прекрасно разбиралась в живописи и много знала о жизни и творчестве русских художников.
Усталые, но довольные, добрались мы вечером до Ленинградского вокзала, разыскали свой вагон, а вскоре его прицепили к поезду на Ленинград, и днем мы уже были на месте. Я помню, что встречал нас на вокзале дедушка, который был уже в весьма солидном возрасте для того времени - 76 лет, но у него ещё были силы встретить дочь, зятя и внука, проехав через полгорода на общественном транспорте.
Моё первое знакомство с городом на Неве началось с Дома ветеранов сцены, расположенного на Петровском острове. У самого устья реки Малая Невка, там, где она впадает в Финский залив, расположился красивый дом, выкрашенный в желтый и белый цвета. На фронтоне - надпись «Дом ветеранов сцены им. М.Г.Савиной».
В вестибюле этого дома, главного корпуса ДВС, установлена доска из белого мрамора, на которой золотыми буквами выбита надпись: «Убежище для престарелых артистов — не богадельня, а дом отдыха до конца жизни художников сцены, которые за право этого отдыха заплатили вперед, отдав все силы, нервы, здоровье на служение искусству. В этом убежище они должны найти покой и нежное, бережное отношение за свои труды. М.Савина». Мария Гавриловна Савина — основательница ДВС, но о ней подробгый рассказ будет позже.
Поднявшись по красивой мраморной лестнице на второй этаж дома, может возникнуть ощущение, что ты попал во дворец какого-то вельможи, или, по крайней мере, в музей: вдоль стен - старинная мебель красного дерева, на стенах — картины, фотографии актеров в ролях, в витринах - фарфор и хрусталь известных фирм, старинное серебро, на полу — мягкие ковры. И так было, напоминаю, в 1947 году, когда прошло всего два года после окончания кровопролитной войны и страна лежала ещё в руинах, лишь начав серьёзно залечивать раны, нанесённые ей войной.
В этом оазисе тишины и какого-то благоговения, в этом «доме отдыха до конца жизни», и жили несколько десятков престарелых актеров и актрис, в числе которых были и мои бабушка и дедушка. Это очень необычное «заведение», к рассказу о котором я ешё неоднократно буду обращаться, т.к. после той памятной поездки летом 1947 г. я еще семь раз на летних каникулах бывал в ДВС, вплоть до 1954 года, после 9-го класса.
А вскоре произошла встреча брата и сестры — моего отца и Сусанны Казакевич - после двадцатилетней разлуки, а я впервые познакомился со своей тётей Сузей, с которой затем поддерживал тёплые отношения до конца ее жизни. Она жила в Ленинграде на ул. Володи Ермака (бывш. Упразднённый пер.) в квартире, которая раньше полностью принадлежала ее бывшему мужу И.Е.Казакевичу, известному врачу-ортопеду. В послевоенное время это была коммуналка, в одной из комнат которой жила Сусанна, а в другой - мать с дочерью (старшая, Софья Кавицкая, была племянницей Казакевича).
Тогда же мы повидались с моими братьями Азатом и Али, которые вскоре оканчивали «Дзержинку», учёба в которой была прервана из-за войны. Об их участии в боевых действиях на фронтах Великой Отечественной я подробно рассказал в семейной хронике «Всемирная история одной семьи», опубликованной на сайте «Круг интересов».
В том же 1947 году тётя Сузя в конце лета приезжала к нам в Харьков. Отец купил три путёвки — маме, тёте и мне - в дом отдыха «Коробовы Хутора», в очень живописном месте в сосновом бору, на берегу Северского Донца. Он хотел, чтобы Сусанна после блокадной «диеты» полакомилась украинскими овощами и фруктами, но они после длительного голода в блокадном Ленинграде ей не подходили, и у неё начались проблемы с желудком.
Но вернемся к Театру юного зрителя, открытие которого к концу года ожидала вся театральная общественность города. Заканчивался ремонт здания, в зрительном зале устанавливали ряды стульев, с помощью высоких лестниц повесили красивый плюшевый занавес, на сцене стучали молотки рабочих сцены, монтирующих декорации волшебного леса для премьеры... Пахло свежей краской, свежеструганными досками и ещё чем-то приятным. Праздничная атмосфера чувствовалась на каждом шагу. В местной газете «Красное знамя» к предстоящему Новому, 1948 году сделали подборку шуточных телеграмм-пожеланий. Среди них была и «телеграмма» отцу. Я запомнил ее: «ХАРЬКОВ ТЮЗ ДИРЕКТОРУ ЗАИР-БЕКУ ЖЕЛАЮ В ПРЕДСТОЯЩИЕ 12 МЕСЯЦЕВ УВИДЕТЬ ВАШИ ДВЕНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ тчк ДЕД МОРОЗ». Сглазил, видимо, Дедушка Мороз, не дал насладиться харьковской детворе приключениями девочки и братьев-месяцев в волшебном лесу. Дело в том, что в самом начале 1948 года вышло правительственное постановление о переходе всех государственных театров, в том числе и детских, на самоокупаемость. Отсутствие государственной дотации означало, что театр не сможет существовать в этих финансовых условиях и должен был закрыться. Так и неродившийся театр для детей и юношества вынужден был прекратить своё существование. Можно себе представить, какой это был удар для моего отца!
Часть 9. Пионер — всем ребятам пример!
Но вернёмся немного назад, в раннюю осень 1947 года. Первого сентября наступил новый учебный год, и я пошёл уже в третий класс. У нас появились новые предметы — география и история СССР. Конечно, мы изучали только самые азы этих дисциплин, но, тем не менее, это были уже настоящие научные дисциплины, наряду с математикой, давшие нам фундамент для дальнейшего углубления и расширения знаний в этих областях. На уроки географии Клавдия Александровна приносила свёрнутые в трубочки географические карты, а самые высокие ребята помогали ей развесить их на классной доске, и она указкой показывала нам по карте полушария Земли, океаны и моря, горы, экватор, полюса или просторы нашей Родины — «от Москвы до самых до окраин»...
Наряду с новыми предметами, нам предстояло важное изменение в жизни — нас должны были принимать в пионеры, причём очень торжественно, на специальной «линейке», приуроченной к 30-й годовщине октябрьской революции. С самого начала учебного года к нам в класс стала регулярно приходить старшая пионервожатая, которую звали Зоя, фамилию её я не запомнил, возможно, никогда и не знал. Она рассказывала нам об истории пионерской организации, о героях-пионерах в годы войны, о том, какими мы должны теперь быть, став «юными пионерами», как должны готовиться к приёму. Очень важно было изготовить из плотной бумаги или картона и красиво оформить Торжественное обещание и собственноручно написать его текст. Кстати, в последующие годы типовой текст этого Обещания многократно менялся в связи с изменениями политической ситуации. Я приведу по памяти тот текст, который мы должны были выучить наизусть и произнести на линейке. Вот, он: «Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик, перед лицом своих товарищей, обещаю, что буду твердо стоять за дело Ленина-Сталина, за победу коммунизма. Обещаю жить и учиться так, чтобы стать достойным гражданином своей социалистической родины». И не меньше!
Приближались октябрьские праздники. Сцену актового зала нашей школы украсили, насколько это было возможно в те небогатые времена: посередине — неизменный гипсовый бюст Сталина, несколько цветов в горшках, кумачовые лозунги. Всё было готово к торжественному действу. Надо сказать, что принимали в пионеры не всех «скопом», а только отличников и «хорошистов», а приём троечников отложили на весну. Под барабанный бой и сигнал горниста мы робкой цепочкой поднялись на сцену. Каждый держал в руках текст Торжественного обещания и пионерский галстук. Затем мы, не очень стройным хором, произнесли пионерскую «клятву», после чего Зоя, проходя вдоль строя, каждому повязывала галстук на шею и прикрепляла к рубашке пионерский значок. Про любопытную историю пионерских значков, о которой я узнал много позже, когда увлекся коллекционированием, хотел бы коротко рассказать читателям. Кстати, тот значок, который приколола мне Зоя, я сохранил до сих пор, как это и не удивительно.
Первые пионерские значки появились в 1922-23 гг., когда и были организованы первые пионерские отряды. На них были изображены пионерский костёр на фоне знамени, а также символы преданности пионеров делу рабочих и крестьян — молот и серп с девизом «Будь готов!», кстати, «заимствованного» у дореволюционных скаутов. Потом дизайн значка несколько раз менялся, а уже во время войны, в 1942 году, было утверждено новое Положение о значке, предписывающее пионерам изготавливать значки самостоятельно из подручных материалов, поскольку весь металл шёл тогда на нужды фронта. Значок военных лет представлял собой большую красную пятиконечную звезду с пионерским костром в её центре и новым девизом «Всегда готов!». В 1945 году на значке вновь появились серп и молот, а вместо костра — над пятиконечной звездой развевались три крупных языка пламени, а сама звезда была увита лентой, на которой написан девиз пионеров «Всегда готов!». Именно значок этого образца и вручили нам в 1947 году.
Вскоре после торжественной линейки были проведены «выборы», вернее, назначение председателя совета отряда и трёх звеньевых. Я, как отличник, был назначен звеньевым первого звена, а мои «подопечные» сидели за партами в первом ряду, у окна. И почти сразу я стал редактором юмористической стенной газеты, которую назвали «Колючка». Забегая вперед, скажу, что с тех пор и почти до самого отъезда на ПМЖ в Германию, независимо от того, где я учился или работал, я всегда был или редактором, или членом редколлегии стенгазеты. Эта «должность» как бы приклеилась ко мне навсегда. В той «Колючке» 1947 года мы критиковали двоечников, нарушителей дисциплины, прогульщиков, тех, кто плохо дежурил по классу и пр. У нас сложилась дружная команда: Юра Кац прекрасно рисовал красками, он занимался оформлением газеты, в том числе переписывал заметки начисто своим каллиграфическим почерком; Боря Радвинский замечательно рисовал карикатуры пером, здорово схватывая внешнее сходство «персонажей»; Витя Бельский, наш главный «писатель», сочинял заметки, ну, а я «подкидывал» темы и, как сказали бы теперь, координировал работу редколлегии.
Я стал иногда посылать короткие заметки о работе нашего отряда и звена в редакцию «Пионерской правды», на которую ещё летом, наряду с журналом «Пионер», подписался отец, в результате даже завязалась переписка с секретарём редакции. Один раз они напечатали мою крохотную заметку, которая, к сожалению, не сохранилась. Так я стал юнкором самой «Пионерской правды». Кстати, один из конвертов с логотипом газеты, в котором было одно из писем, полученных мною из редакции, чудом сохранился. Так что я, как-то сразу, начиная с третьего класса, «выбился» в пионерские активисты...
Еще в первом и втором классах я много рисовал, у меня накопилось несколько альбомов с моими, весьма примитивными, рисунками. Тем не менее, родители решили проверить, нет ли у меня таланта к рисованию. Для этого отец определил меня в детскую художественную школу им. И.Е.Репина, которая находилась на ул. Дарвина, совсем недалеко от нашего дома, и размещалась в Доме архитекторов, который раньше бы особняком богатого купца Рыжова.
Это один из немногих особняков города, облик которого практически не изменился с ещё дореволюционных времён. Фасады здания богато украшены колоннами и другими архитектурными элементами. Интерьер дома был не менее роскошен. Уже входя в здание через массивную деревянную дверь, чувствовалось благоговение, понимание, что входишь в Храм искусства.
В этой школе шло преподавание по четырём основным дисциплинам - рисунку, живописи, композиции и скульптуре. Кроме того, были ещё и теоретические дисциплины, а также посещения Харьковского художественного музея и художественных выставок. Кстати, все ученики «репинской» школы получали постоянный пропуск в Художественный музей. Я проучился в этой школе только год. Мне неплохо удавались рисунки акварельными красками, я хорошо «схватывал» цвет. По предмету «композиция» у меня, как и по «живописи», во всех четвертях были «четверки». Гораздо хуже дела шли с «рисунком» и особенно — по лепке. Здесь я из «троек» практически не вылазил. Переговорив с учителями, отец выяснил, что способности у меня есть, но таланта — нет, и художником я не буду. На этом мое художественное образование закончилось. Но я ни о чем не жалею, считаю, что год учёбы в школе им. Репина научил меня лучше разбираться в искусстве и как-то ближе приобщил к нему.
Конец 1947 года был для многих очень тревожным: ещё с лета начали распространяться слухи о грядущей денежной реформе. При этом слухи были один фантастичнее другого, что вызывало панику: то в сберкассы выстраивались очереди, чтобы снять сбережения, на которые скупалось всё подряд, что можно было купить. То, наоборот, сберкассы брали штурмом, чтобы положить деньги на счёт. Пропаганда пыталась всячески замаскировать подлинные цели реформы, убеждая людей, что это борьба со спекулянтами и с фальшивыми червонцами и рублями, якобы заброшенными в страну немцами во время войны с целью подрыва экономики. На самом же деле реформа была конфискацией, т.е. изъятием денежной массы, появившейся у населения во время войны, в том числе и заработанное честным трудом. Старые банкноты обменивались на новые в соотношении 10:1.
В то же время, новые цены взамен старых были снижены не пропорционально, а в намного меньшем масштабе, и либо не снижались вовсе, или были даже повышены. По номиналу обменивались только вклады в сберкассах в объёме до 3000 рублей. Одновременно с денежной реформой была отменена карточная система снабжения товарами. В декабре 1947 года были выпущены знаменитые «сталинские портянки” - так прозвали новые банкноты за их размер.
Были заменены и монеты номиналом от 1 копейки до 20 копеек. С ними произошел небольшой курьёз. Через несколько дней после окончания обмена денег вышло постановление о том, что монеты достоинством 1, 2, 3 и 5 копеек («медные» деньги) старого образца продолжают хождение, а те, у кого оставалось много мелочи, сразу «разбогатели» в 10 раз.
Вспоминается карикатура в духе пропаганды в журнале «Крокодил» начала 1948 года, изображавшая группу торгашей-спекулянтов со «зверскими» лицами, которые держат в руках газету с постановлением о денежной реформе и плачут. Подпись гласила: «Торговали — веселились, подсчитали — прослезились».
Нашу семью эта денежная реформа частично «обошла стороной», потому что у нас почти не было наличных денег для такого обмена, а на сберкнижке у отца была лишь небольшая сумма. Гораздо больше отца расстроило то, что его детище, Театр юного зрителя, так и не смог родиться. Процесс жёсткой экономии, запущенный государством с января 1948 года (увеличение тарифов ЖКХ, бытовые, почтовые и услуги связи, транспортные тарифы, плата за содержание детей в детских садах и многое другое), коснулся, в частности, и дотаций театрам.
Часть 10. Скульптурная фабрика
В самом начале 1948 года, завершив работу по ликвидации Харьковского ТЮЗа, так и неродившегося театра, мой отец получил новое назначение от Харьковского областного управления искусств. Он был направлен художественным руководителем и заместителем директора необычного предприятия с длинным названием - Харьковская скульптурная фабрика Художественного фонда Союза художников УССР. Однако неофициально её называли просто Скульптурная фабрика. Что же необычного было в этой фабрике и что она выпускала? Обо всём этом стоит рассказать подробней.
В первую очередь, Скульптурная фабрика — это было предприятие, массово выпускавшее продукцию-»ширпотреб» — декоратиные вазы, ящики для цветов, небольшие лепные украшения, декоративные тарелки и т.п., которые изготавливались из гипса, цемента или из мраморной крошки. Кроме того, фабрика выпускала крупные изделия — скульптуры и скульптурные композиции в человеческий рост и больше, в том числе и пресловутую «Девушку с веслом», но не только. В то время продукцией фабрики были «Физкультурник с диском», «Физкультурница с призом», «Студент с книгой», «Пионер с горном», «Сталин на трибуне», «Ленин и Сталин в Горках» и другие скульптуры.
Но кроме того, Скульптурная фабрика была своеобразной экспериментальной мастерской, где разрабатывались монументальные скульптурные композиции и памятники в натуральную величину, но, перед тем, как воплотить их в бронзе, в граните или мраморе, вначале чтобы оценить их художественные достоинства, их изготавливали в гипсе. Это было сложное производство, в котором трудились как простые рабочие, делавшие формы для отливок и сами отливки, так и творческие мастера — художники-скульпторы, создававшие оригинальные скульптуры, начиная от настольной модели и заканчивая изделием в натуральную величину, иногда в несколько метров высотой. Директором Скульптурной фабрики был инженер-строитель и архитектор Илья Фрейдман, очень незаурядный человек, о котором я обязательно подробней расскажу немного позже. В те годы на Харьковской скульптурной фабрике трудились замечательные художники-скульпторы. Назову лишь несколько имён. Старейшиной и самым опытным Мастером этого «цеха» был скульптор И.Л.Рык (1897-1958), который еще до революции получил художественное образование в Мюнхене.
Работая в области станковой скульптуры, начиная с 1935 г. Иосиф Рык еще до войны стал членом Харьковськой организации Союза художников Украины и участником республиканских и всесоюзных выставок. После войны Иосиф преподавал в Харьковском училище прикладного искусства, одном из старейших профессиональных художественных вузов Украины, основанном ещё в 1896 году. Одной из специализаций этого училища была «скульптура». Из стен этого училища вышло немало прекрасных мастеров-скульпторов, внёсших важный вклад в возрождение украинских городов, пострадавших в годы Второй мировой войны, в первую очередь, Харькова. Среди выпускников этого училища нельзя не упомянуть Якова Иосифовича Рыка, который учился там у своего отца И.Л.Рыка и у других известных наставников — В.А.Соколова, Н.Л.Рябинина и других. В период, о котором идёт речь в этом очерке (1948 год), Яша был ещё студентом, я запомнил его плохо, в отличие от его отца, Иосифа Рыка, члена Художественного совета Скульптурной фабрики, которого помню очень хорошо.
Иосиф Львович — автор замечательной скульптурной композиции «Ромео и Джульетта». Одну из авторских копий он подарил моему отцу, она долго находилась в нашей квартире на ул. Гиршмана, а в 1966 году, когда моя мама Татьяна Либакова, переехала в Ленинградский Дом ветеранов сцены (ДВС), она взяла с собой эту скульптуру, которая потом украшала мамину комнату вплоть до её смерти в 1988 году, после чего была выставлена в одной из художественных гостиных ДВС.
Позже Яков Рык стал известным скульптором, заслуженным художником Украины и лауреатом государственной премии им. Т.Г.Шевченко, был участником республиканских, всесоюзных и международных выставок, принимал участие в создании в Харькове ряда значимых памятников - мемориальных комплексов Славы, воинам-освободителям города и других.
Из других известных скульпторов первых послевоенных лет, сотрудничавших со Скульптурной фабрикой, отмечу ещё двух известных мастеров-ваятелей. Один из них - скульптор Василий Агибалов (1913-2002). В конце 1940-х - начале 1950-х гг. он преподавал в родном Художественном институте в Харькове и одновременно работал на Скульптурной фабрике. Он - автор всего скульптурного оформления восстановленного после войны Южного вокзала Харькова, создатель памятников и монументов в Краснодоне, Харькове, Днепропетровске и других городах. Имел звание «Народный художник Украины», был лауреатом государственной премии им. Т.Г. Шевченко.
Скульптор Михаил Овсянкин (1922-2009) вписал немало ярких страниц в монументальную летопись Харькова. Им созданы мемориальный комплекс «Вечная слава» – «Родина-Мать» в Лесопарке, скульптурные группы на мосту через реку Харьков, памятники педагогу и писателю А.С. Макаренко, пожарным Чернобыля, маршалу Г.К.Жукову, Народной артистке СССР К.И. Шульженко и другие работы. М.Ф. Овсянкин — заслуженный деятель искусств Украины, лауреат государственной премии им. Т.Г. Шевченко.
Любопытно, что меня очень заинтересовал процесс изготовления скульптур и памятников. Когда отец стал работать на Скульптурной фабрике, то я первое время там просто пропадал, благо фабрика была расположена в переулке Короленко, то есть совсем недалеко от дома на улице Гиршмана, в котором я жил. Отец поддерживал этот мой интерес, тем более, что я учился тогда в художественной школе им. Репина, где были и уроки лепки. На фабрике меня знали и скульпторы, и рабочие производственных цехов, потому что я часто «крутился» у них под ногами и не то, что бы мешал работать, просто я им уже «примелькался».
С интересом часами наблюдал, как из бесформенного куска серой глины в руках художника-скульптора рождается бюст или вся фигура спортсмена, политического деятеля или военачальника. Это было какое-то волшебство, и я заворожённо следил за руками Мастера, который лепил модель из глины, отображая даже мелкие детали лица, одежды, орденов. И это он делал, стоя целый день на ногах. Во время работы глина подсыхала, ее нужно было постоянно опрыскивать водой из пульверизатора или накрывать изделие мокрой тряпкой, особенно на ночь. Я увидел тогда многие особенности труда художника и навсегда запомнил, какая это тяжелая работа — быть скульптором.
В самом начале работы отца на Скульптурной фабрике, с ним произошел несчастный случай: он поскользнулся на тротуаре, когда спешил к подъезжающему к остановке трамваю, упал и сломал ногу. Перелом долго не заживал, и отец длительное время ходил с палочкой.
К 23 августа 1948 года, пятой годовщине освобождения Харькова от немецко-фашистских захватчиков, областные власти приняли решение провести на главной площади города, площади Дзержинского, грандиозную выставку успехов харьковчан за прошедшие пять лет. Это была промышленно-сельскохозяйственная выставка достижений тружеников города и села. Возрождённые предприятия, колхозы и совхозы посчитали за честь участие в выставке на одной из самых больших площадей Европы.
Оформление выставки или, как сказали бы теперь, её дизайн, был поручен Скульптурной фабрике, которая разработала проект и реализовала его, установив десятки декоративных ваз, скульптур, пилонов, стендов. На входе на выставку на высоком пьедестале, обрамленном цветочной клумбой, была установлена фигура Сталина, выкрашенная в бронзовый цвет. Отец целыми днями августа находился на строительной площадке, осуществляя авторский надзор за проводимыми строительно-монтажными и декоративными работами. На прилагаемой фотографии - мой отец, Али-бек Заир-Бек, с группой инженерно-технических работников Скульптурной фабрики в день открытия выставки, 23 августа.
Вообще 1948 год оказался для нашей семьи очень насыщенным всякими событиями, приятными и неприятными. В качестве приятного могу рассказать о следующем: мы получили необычную «весточку» об Азате, старшем сыне отца от его первого брака, моего сводного брата. После окончания Военно-морского училища в Ленинграде он проходил службу в Кронштадте на легендарном линкоре «Октябрьская революция», входящем в состав Балтийского флота. В августе 1948 года, в честь Дня ВМФ, газета «Комсомольская правда» посвятила целую страницу этому военному кораблю под заголовком «На краснознаменный флаг — смирно!». На одной из иллюстраций к статье был сфотографирован Азат с группой матросов у орудия главного калибра линкора, а в самой статье один абзац был посвящен молодому инженер-лейтенанту Азату Заир-Беку и его службе на знаменитом корабле. Можно себе представить, как был горд и счастлив отец за своего старшего сына, участника войны и морского офицера.
Как я уже рассказывал раньше, мамин брат, театральный актер Марк Либаков, после демобилизации из армии, с 1946 года с семьёй жил в одной квартире с нами. Не имея возможности устроиться на работу в театр, он работал водителем в харьковской Торгово-промышленной палате. Летом 1948 года в Харьков приезжал на гастроли русский драматический театр им. В.П.Чкалова из Николаева, в котором ведущей актрисой служила заслуженная артистка УССР К.И.Милич, давнишняя знакомая моих родителей. Она и её муж М.Б.Перлов, директор Николаевского театра, предложили Марку переехать в Николаев и поступить на службу в их театр. Это заманчивое предложение было с благодарностью принято. Забегая вперёд, скажу, что дядя Марк прослужил в николаевском театре 22 года, сыграв на его сцене множество, в основном, характерных ролей советского и зарубежного репертуара. Он ушел на пенсию в 1970 году, в возрасте 62 лет, после чего ещё 10 лет работал в Народном театре в Николаеве.
Часть 11. Пионерлагерь «Артек»
Хотя мои воспоминания и назывались раньше «Моё нелёгкое детство», это, конечно же, вовсе не означает, что в детстве у меня были сплошные проблемы и трудности. Были в нем, несомненно, и светлые моменты, и радости, и даже удовольствия. К одним из таких радостных событий относится и моя поездка на Южный берег Крыма, в пионерлагерь «Артек».
Читателям, вероятно, хорошо известно, что в советское время путёвка в знаменитый пионерский лагерь «Артек» считалась престижной наградой для детей пионерского возраста. Путёвки могли получить лучшие из пионеров по многим показателям (участие в делах пионерской дружины, поведение, успеваемость и т.п.). Незадолго до конца 1947/48 учебного года пришла радостная весть: обком комсомола включил меня, как активного пионера, звеньевого, юнкора «Пионерской правды», отличника, в группу харьковских пионеров, которые награждены путевками в «Артек». Смена начиналась 15 мая и заканчивалась в конце июня, всего 45 дней!
А в начале мая 1948 года у нас дома сразу же начались предотъездные волнения и сборы в дорогу. Я ведь до этого не расставался с родителями так надолго и не уезжал от них так далеко. Отдых в санатории в Мурафе летом 1946 года - не в счет: там родители навещали меня в «родительский день». Родители взяли с меня слово, что я буду писать письма им и бабушке с дедушкой хотя бы раз в 7-10 дней. Для этого папа снабдил меня пачкой конвертов с наклееными на них марками, а я надписал адреса - наш домашний и ленинградский адрес бабушки и дедушки.
Нашу группу - 10 или 12 мальчиков и девочек из Харькова и области - сопровождала молодая «тетя», вероятно сотрудник обкома комсомола. Поездом доехали до Симферополя, а там пришли в дом, на котором была вывеска «Эвакопункт п/л «Артек»«. Название этого «заведения» было взято явно из терминологии военных лет. В этом «эвакопункте» провели первичный медосмотр и распределили нас по лагерям.
Надо не забывать, что в то время существовало раздельное обучение в школах, раздельным было и комплектование пионерских лагерей в «Артеке». Поэтому младших мальчиков-харьковчан направили в «Верхний лагерь», старших - в «Нижний», а девочек - в «Суук-Су». В так называемый «Третий лагерь», предназначенный для детей с ослабленным здоровьем, никто из нашей группы не попал. В этом «пункте» мы переночевали, а утром нас на автобусах отправили в «Артек». Здесь надо сделать небольшое разъяснение. Дело в том, что тогда, в 1948 году, ещё не было той удобной трассы, по которой сегодня мчат современные троллейбусы и автобусы из Симферополя до Ялты. Тогда это была горная дорога-серпантин, разбитая, вся в рытвинах и ямах, с множеством крутых поворотов. Да и автобусы мало походили на современные комфортабельные машины. Многим ребятам в дороге становилось плохо, и водитель вынужден был несколько раз останавливаться в пути. В то время легковым автомобилем из Симферополя в Ялту обычно добирались за четыре часа, а на нашем дребезжащем и фыркающем стареньком автобусе мы ехали не менее пяти часов. Что, конечно, не идёт ни в какое сравнение с современным троллейбусным маршрутом, на котором вся дорога занимает теперь всего два с половиной часа. Если сравнивать оба маршрута - по старой дороге и по современной, частично спрямленной трассе - они оба проходят по живописным природным горным ландшафтам. И вот, мы подъезжаем к воротам с деревянной аркой, на которой написано: «Всесоюзный пионерский санаторный лагерь «Артек» им. В.М.Молотова», а рядом фанерный макет ордена Трудового Красного знамени, которым был награжден лагерь, о чём я узнал уже от нашего вожатого.
Когда мы уже наконец добрались до места и вышли из автобуса, то мне показалось, что я попал в рай. Длинный корпус с застекленной верандой, принадлежащий лагерю «Верхний», располагался на склоне Аю-дага (Медведь-горы) в огромном парке, который назывался «верхним». Именно с постройки в 1930-х годов этого стационарного корпуса стал возможным круглогодичный приём детей в лагере.
Прямо у корпуса был розарий, в котором благоухали огромные чайные розы. Вообще запахи стояли потрясающие: пахло кипарисами, самшитом, магнолиями, ещё какими-то невиданными раньше деревьями, кустами, цветами... Эти запахи запомнились мне на всю жизнь. Наша лагерная жизнь началась с того, что всю свою одежду мы сдали в камеру хранения, а нас полностью переодели в пионерскую униформу - белые рубашки, шорты, панамки. Только пионерские галстуки и обувь были свои. Для праздничных мероприятий полагалась «парадная» форма, напоминающая военно-морскую, - рубашка с отложным воротником и бескозырка с лентой, на которой золотыми буквами написано «Артек».
Теперь я немного отвлекусь от собственно воспоминаний, от лагерной смены и немного расскажу читателям о местных топонимах и об истории «Артека», завершив её тем периодом, когда я отдыхал там. Лагерь получил своё название по месту расположения — в урочище Артек на берегу одноимённой реки. Происхождение самого слова, как и многих других крымских топонимов, имеет тюркское либо греческое толкование. Наиболее обоснованные версии связаны с греческим словом «άρκτος» («медведь») — по его расположению у Аю-дага (Медведь-горы), хотя есть и другие толкования.
Первоначально лагерный палаточный городок на берегу Черного моря, рядом с посёлком Гурзуф, именовался просто: «Детский лагерь в Артеке». Название урочища Артек закрепилось в качестве собственного имени лагеря несколько позже, к середине 1930-х годов, когда в верхнем парке был построен первый стационарный корпус для круглогодичного приёма детей, о чём я уже рассказал немного выше. Он получил наименование «Верхний лагерь», а палаточный у моря — «Нижний».
Ещё одним артековским лагерем стал в 1937 году лагерь «Суук-Су» (тюрк. «Холодная вода»), созданный на базе переданного «Артеку» одноимённой правительственной дачи и дома отдыха. По легенде, которую рассказывали нам вожатые, группа пионеров-артековцев, побывав в гостях у Председателя Совнаркома В.М.Молотова, отдыхавшего на этой даче, спели ему частушку, в которой были такие слова: «У Артека на носу приютилось Суук-Су». Это, видимо, растрогало сталинского соратника, и он распорядился передать дом отдыха в состав «Артека». Так ли это было или иначе, но факт остаётся фактом, что третьим по счёту артековским лагерем стал «Суук-Су». Кстати, немного позже, в 1940 году, лагерю присвоили имя В.М.Молотова, курировавшего «Артек» в правительстве и часто приезжавшего в лагерь. А в то время, когда я там отдыхал, эту артековскую частушку пели уже в измененном виде: «У Артека на носу нету больше Суук-Су!».
6 ноября 1941 года немецко-румынские захватчики оккупировали «Артек». В период оккупации лагерь сильно пострадал и понёс огромный материальный ущерб: был сожжён красивый дворец «Суук-Су», разрушены пристани для прогулочных катеров «Нижнего» лагеря и лагеря «Суук-Су». В роскошных парках «Артека» оккупанты вырыли окопы и построили оборонительные укрепления, обнесли отдельные участки колючей проволокой. Многие сотрудники «Артека», в том числе и евреи, погибли в годы фашистской оккупации, в частности, были расстреляны директор «Артека» Анатолий Маркович Цигельман, пионервожатые Наум Бруславский, Фаина Озик, Борис Чернов и другие.
Вскоре после освобождения Крыма от фашистских захватчиков, в 1944 году «Артеку» был передан дом отдыха «Колхозная молодёжь», который стал ещё одним лагерем. В послевоенное время «Артек» официально считался комплексом нескольких лагерей. Его дирекция именовалась «Управление Всесоюзных пионерских лагерей», а сами лагеря было принято называть по номерам «Лагерь № 1» — «Верхний», «Лагерь № 2» — «Суук-Су», «Лагерь № 3» — «Колхозная молодёжь», «Лагерь № 4» — «Нижний». Сразу же после освобождения Крыма началось восстановление «Артека». И уже в августе 1944 года открылась первая лагерная смена, которую называли «послевоенной», хотя война ещё продолжалась и длилась еще долгих девять месяцев. Кстати, 9 февраля 1945 года артековцы приветствовали в Ливадийском дворце прибывших в Крым участников Ялтинской международной конференции «Большой Тройки» - Сталина, Рузвельта и Черчилля.
Вскоре территория лагеря была увеличена до нынешних размеров, а затем начаты работы по проектированию и строительству обновленного «Артека». Но это было уже позже, после того, как я отдыхал в «Артеке».
Часть 12. Мой «Артек»
«Пионерская республика», «Планета детей», «Страна детства» – какие только эпитеты не использовали советские журналисты для того, чтобы назвать «Артек» покрасивей. Для меня же, 10-летнего мальчишки, отдыхавшего здесь, в одном из красивейших мест на Южном берегу Крыма, в майско-июньскую смену далёкого 1948 года, «Артек» был и навсегда остался прекрасным пионерским лагерем с великолепными условиями проживания, хорошими товарищами и вожатыми, замечательными походами, встречами с интересными людьми и ещё со многими чудесными вещами.
Хорошо известно, что «театр начинается с вешалки», а с чего начинается пионерлагерь? По этому поводу, однако, нет единого мнения. Выскажу своё: со столовой! И, действительно, прямо с дороги, немного придя в себя после нелегкой поездки по «серпантину» и наскоро помыв руки, уже проголодавшись, мы помчались в столовую. О, это было великолепие! Огромное светлое помещение, в котором стояли длинные столы, накрытые клеёнчатыми скатертями. На них стояли вазочки для фруктов и горшочки с яркими крымскими цветами. Все это выглядело очень нарядно и сильно контрастировало с бедностью и неустроенностью послевоенного харьковского быта. Любопытно, что в «Артеке» 1920-30-х годах, по воспоминаниям очевидцев, для столовой использовалось место под тентом, где было расставлено восемь обеденных столов и скамейки. И хотя столы были грубо сколочены из теса, их покрывали белоснежными скатертями, а у каждого пионера была крахмальная салфетка и кольцо для салфетки.
В нашей столовой колец для салфеток не было, да и самих салфеток я не помню, но кормили там вкусно и сытно. Удивительно и то, что еда была пять раз в день: завтрак, второй завтрак, обед, полдник и ужин. Чтобы завершить тему о столовой, расскажу про один эпизод. Среди ребят, отдыхавших в мою смену, было много мальчиков из Сибири, им не нравился, в частности, украинский борщ из свежей капусты, который прекрасно варили наши повара, потому что эти ребята-сибиряки привыкли к другой еде - русским щам из кислой капусты, и для них это была проблема...
В первый же день всех нас, прибывших в Верхний лагерь, распределили по отрядам. Я попал в отряд №6, нас было 30 человек, три звена по 10 человек в звене. Для отдыха нам выделили большую светлую палату с высокими окнами, выходящими в великолепный парк. Каждому полагалась прикроватная тумбочка, где мы могли «хранить» свои личные вещи. Здорово уставшие за день, мы крепко заснули под стрекотание цикад...
А уже на утро началась наша настоящая лагерная жизнь. У нас появился пионервожатый Володя, комсомолец из Ялты, коротко рассказавший нам об истории «Артека», а также о распорядке дня в лагере и о наших ближайших планах. Распорядок этот был очень насыщенным, но хорошо продуманным и требовал неукоснительного его соблюдения — от утренней зарядки до ночного сна. О наказаниях в лагере за нарушения правил поведения расскажу несколько позже. В распорядке дня, вывешенном в коридоре прямо возле нашей палаты, значилось одно непонятное «мероприятие» - «абсолют». Володя с улыбкой рассказал нам о его значении и происхождении. Оказывается, ещё в довоенные времена, артековские вожатые, входя в палату, где расположились пионеры на послеобеденный сон, говорили: «Абсолютная тишина!». С тех пор «тихий час» стал в «Артеке» официально называться «абсолют».
Наш вожатый посоветовал нам записаться в кружки по интересам и предложил на выбор: авиамодельный, радиотехнический, художественный, танцевальный, спортивный, туристический, шахматный и другие. Я немного колебался, какой кружок выбрать - шахматный или художественный - и все же решил пойти в художественный, так как год проучился в школе им. И.Е.Репина. За полтора месяца, проведённых в «Артеке», из всех работ, выполненных акварелью в этом кружке, у меня относительно неплохо получился вид на Аю-даг и морской пейзаж со скалами Адаларами. Как я уже рассказывал в одном из предыдущих очерков, с акварельными красками я «дружил» ещё в репинской школе. Один из рисунков, на котором я изобразил Аю-даг, чудом сохранился. Справедливости ради надо сказать, что руководитель нашего кружка прошёлся по этому рисунку «рукой мастера», вернее, кисточкой, подрисовав несколько кипарисов на переднем плане и что-то ещё, «освежив» мою акварель.
Важным в жизни лагеря были занятия «строя и песни». Мы разучивали различные песни, как известные, так и артековские, созданные самодеятельными поэтами и композиторами за почти 20-летнюю историю «Артека», а также учились красиво ходить строем, чтобы потом продемонстрировать наше умение на общелагерном смотре. Несколько артековских песен запомнились мне на всю жизнь. Приведу лишь небольшой отрывок из одной из них.
«Поднятие флага
Туман Аю-дага
Тебя, наш любимый «Артек»
И Крымские горы
И Чёрное море
Мы вас не забудем вовек!»
А, вот, припев из другой песни:
«Из Курска, из Орла
Из пограничного села
Со всех концов лесов, полей и рек
И паровоз гудит, и самолет летит
В Артек, в Артек...»
Поэзия, конечно, хромает, но чувств в этих песнях много и они искренние.
Наш день был заполнен до отказа: и походы «по родному краю», и купание в море, и встречи с интересными людьми, и прогулки на катере по морю, и пионерские костры, и просмотры новых фильмов в кинотеатре прямо под открытом небом, и многое другое. Ещё в 1927 году в «Артеке» была введена штатная должность отрядного вожатого. Пионервожатые вели работу по краеведению и естествознанию, проводили экскурсии, учили ребят, как следует собирать гербарии и составлять коллекции, читали им лекции, проводили беседы. Эти традиции остались и после войны. Наш Володя, которого мы все любили, не только в непринуждённой форме проводил с нами беседы на разные темы, но и читал нам детские книги, а потом обсуждал с нами прочитанное. Хотя в лагере была прекрасная библиотека, и я, к примеру, постоянно брал там книжки, такое чтение вслух было тоже интересным. Как жаль, что у меня нет фотографии Володи: в день фотографирования он был занят, а с нами снялась старшая пионервожатая!
Небольшой курьёз. В нашем отряде №6 в Верхнем лагере в мою смену отдыхали два пионера — Саша Семёнов из Тюмени и Саша Семёнов из Томска. Их отличали по отчеству: один был Александрович, а второй - Алексеевич, то есть в одном отряде было два А.А.Семёнова, всем на смех.
Ребята повзрослей, которые отдыхали в Нижнем лагере, ходили в относительно далекие походы — в Ялту, к горным озерам и даже на Ай-Петри. Мы же совершали недлинные радиальные «марш-броски» на Аю-даг, в Гурзуфский парк, к скале и гроту Пушкина, к скале Шаляпина и другие.
Запомнилось интересное «мероприятие»: сеанс одновременной игры в шахматы примерно на пятидесяти досках. Проводил этот сеанс молодой шахматный мастер Ефим Геллер, который приехал к нам в «Артек» из Одессы. Как сейчас, помню огромную костровую площадку у моря на территории Нижнего лагеря, всю заставленную столиками с расположенными на них шахматными досками, за которыми сидели пионеры-артековцы и несколько вожатых. Вдоль этих столиков спокойно прохаживался высокий и плечистый парень, быстро переставлял фигуры, коротко кивал своему визави и переходил к другому столику. Кстати, Геллер был не только замечательным шахматистом, но и хорошим баскетболистом, входящем в сборную Одессы. За одной из шахматных досок сидел и автор этих воспоминаний. Для своего возраста я играл относительно неплохо, хотя в шахматном кружке никогда не занимался. Вскоре раздались аплодисменты: Геллер выиграл первую партию, затем вторую, пятую, двадцатую... Вскоре получил мат и я, но совсем не расстроился. Результат сеанса был предсказуемым: Ефим выиграл почти все партии, была одна или две ничьи, так смогли сыграть с мастером лишь кто-то из вожатых. А я был переполнен чувством гордости, что играл в шахматы чуть ли ни с самим гроссмейстером. На помещённой рядом фотографии изображен другой сеанс одновременной игры в лагере, но она даёт возможность представить себе атмосферу шахматного праздника.
И всё же главным развлечением были, конечно, морские купания. Береговая линия с детскими пляжами протянулась на несколько километров от Аю-дага и до Гурзуфа. Пляжи эти, в отличие, например, от пляжей Анапы или Евпатории, не такие «комфортабельные»: здесь нет мягкого песочка, только мелкая галька. Поэтому иногда на пляж для нас выставляли дощатые лежаки, но чаще всего мы загорали, просто лёжа на гальке, подстелив под себя полотенце и ожидая призывного клича вожатого «пошли!». И тогда мы всей гурьбой весело прыгали в море.
Здесь я, как ни странно, хочу вернуться к наказаниям в лагере. Самым строгим наказанием было лишение морского купания. Если кто-то проштрафился, но не очень сильно, то сидеть ему сегодня в палате или на скамейке возле корпуса вместо того, чтобы купаться со всеми в ласковых морских волнах. Но если кто-то уже сильно провинился и тем самым подвёл всех, то весь отряд лишали морского купания. Жестоко? Да! Но это здорово дисциплинировало, заставляло всех соблюдать распорядок дня, особенно в «абсолют». Я помню, что за всю смену наш отряд только один раз лишили купания в море из-за того, что несколько мальчиков устроили в палате шумную потасовку, закончившуюся разбитыми носами.
Мне рассказывали уже значительно позже, что до сих пор бытует в «Артеке» легенда о французской графине Жанне де Ламотт, якобы ставшей прототипом Миледи из «Трех мушкетеров» Дюма. В реальности эта авантюристка жила во времена Людовика XVI и похитила у королевы Марии-Антуанетты бриллиантовое колье стоимостью в полтора миллиона ливров. Её бросили в темницу, откуда она таинственным образом исчезла. По неофициальной версии, графиня перебралась в Крым. Однажды она получила сильную травму, упав с лошади. Успев спрятать свои драгоценности, дама попросила слуг после смерти ни в коем случае не снимать с нее одежду. Но те ослушались ее. Когда покойницу переодевали, то увидели на ее плече клеймо в виде королевской лилии. С тех пор неупокоенный дух Жанны де Ламотт не находит себе покоя, по ночам прохаживаясь по территории «Артека» и пугая тех, кто не ложится вовремя спать. По крайней мере, такую страшилку рассказывал нам, правда, без особых подробностей, наш вожатый Володя.
16 июня 1925 года в уютной и живописной крымской бухте, где тишину и покой охраняет древний Аю-даг, зазвучали детские голоса и под звуки горна и барабана взвился ввысь флаг, – так открыл свою первую смену небольшой летний палаточный лагерь-санаторий Общества Красного Креста РСФСР, позже получивший название «Артек». А 16 июня 1948 года весь «Артек», все четыре его лагеря, отмечал свой день рождения, 23-ю годовщину со дня основания. В это вечер на «костровой» площадке около самого моря, с амфитеатром для артековцев и зрителей, был устроен грандиозный праздник с поднятием флага, барабанным боем, со спортивными упражнениями, выступлением приглашенных гостей. Апофеозом праздника было зажжение традиционного артековского костра...
Но всему приходит конец, даже такому замечательному делу, как лагерная смена в «Артеке», и надо было собираться в обратную дорогу. Снова «серпантин» до Симферополя, снова «эвакопункт». Там я услышал забавный разговор девочки, моей ровесницы, со своей мамой, приехавшей за ней в Симферополь: «Мамочка, а какая счастливая Катька! Она сломала ногу. - А почему она счастливая? - Так она почти всю смену пробыла в лазарете, и директор лагеря продлил ей пребывание до августа!». Устами младенца...
Мы уезжали домой, перебирая в памяти каждый из 45 артековских дней, проведенных в Крыму. Впечатления от артековской сказки, после голодного и холодного Харькова, лежащего ещё в руинах и спустя три года после войны, остались на всю жизнь... И это уже совсем не шутка.
Кстати, 16 июня 2024 года «Артеку» исполнилось 99 лет. Солидный возраст!
Часть 13. Дом ветеранов сцены
Вернувшись из «Артека» загорелый, посвежевший и даже поправившийся на 1 кг 250 г, как значилось в документе, выданном мне эвакопунктом в Симферополе при выписке, мы с мамой сразу же стали собираться в новую «дальнюю» дорогу — к бабушке и дедушке в Ленинград. Перед отъездом папа сделал пару фотографий в саду Шевченко, на фоне памятника поэту. Я здесь в одежде, похожей на артековскую форму — белая рубашка, темные шорты, панамка, правда, без пионерского галстука.
К этому времени появился новый пассажирский поезд Мариуполь — Ленинград, который шел, правда, не коротким путем через Москву, а кружным, через Белоруссию и Латвию. Купить билет в Харькове на «проходящий» поезд было непросто, кроме того, плацкартных вагонов было немного, в основном, «комбинированные», в которых только верхние полки были «лежачими», постельного белья не было, так что пришлось пару суток спать просто на матрасах, прикрывшись курткой. Тем не менее, ехали до Ленинграда без пересадок. Я, конечно, спал «без задних ног», а мама рассказывала, что она только под утро задремала и вдруг проснулась, услышав, как ей показалось, немецкую речь и, конечно, испугалась. Но оказалось, что в Даугавпилсе в вагон села большая группа местных, которые разговаривали на латышском языке.
В главе 8 этих воспоминаний я уже немного рассказал читателям о ленинградском Доме ветеранов сцены (ДВС). Сегодняшнее моё повествование — продолжение этого рассказа об этом необычном доме...
На Петровском острове Ленинграда, на берегу реки Малая Невка, у самого её устья, рядом с Большим Петровским мостом, расположилось красивое здание с колоннами. Кажется, что ты оказался на территории старинной усадьбы. Дом с классическим портиком, парадный вход, холл, лестница с пологими ступенями.
Рядом — несколько корпусов попроще, в одном из них, старинном деревянном, чудом уцелевшем во время войны, жили ветераны, а в другом, кирпичном, - служащие ДВС. К корпусам прилегал огромный тенистый парк, заложенный ещё при Петре I. В нём сохранялись даже «именные» деревья, посаженные в честь знаменитых актёров, режиссеров, художников, композиторов. Многие деревья охранялись государством. Дом ветеранов сцены, носящий имя его основательницы М.Г.Савиной, – место с богатой историей. Она решила создать этот дом в 1896 году, когда царь Николай II выделил Русскому театральному обществу участок земли на берегу Малой Невки. Первый каменный корпус появился уже в 1902 году. Рассказывают, что это место было одним из самых уединённых в городе. По преданию, здесь любили отдыхать и охотиться русские императоры, начиная с Петра Первого.
В этом доме в разное время провели свои последние годы пять представителей актерской династии Либаковых, в том числе моя бабушка Татьяна Борисовна Либакова-Рамина и мой дедушка Яков Маркович Любин-Либаков, получив там, как и мечтала основательница дома, великая русская актриса Мария Гавриловна Савина, «покой и нежное, бережное отношение за свой труд».
Мой дедушка Я.М.Любин-Либаков, Моя бабушка Т.Б.Либакова-Рамина,
Ленинград, конец 1940-х гг. Ленинград, конец 1940-х гг.
Во время летних каникул, каждый год, начиная с 1947-го, я гостил у бабушки с дедушкой в Ленинградском ДВС. В младших классах я приезжал туда с мамой, а, повзрослев, уже ездил один и был там практически по три летних месяца, отдыхая там, как на курорте, и набираясь сил перед новым учебным годом. Но пора уже не интриговать читателей и рассказать, какие же условия там были и почему мне там так нравилось и никогда не было скучно.
Несколько десятков пожилых актеров, режиссеров, театральных художников, живших в то время в ДВС, утверждали, что они живут уже при коммунизме, то есть «каждому по потребности». И, действительно, у ветеранов были отдельные комнаты, им предоставлялось трехразовое горячее питание, выдавались дополнительные продуктовые пайки, их снабжали одеждой - от нижнего белья до тёплых зимних пальто и обуви, им выделялись билеты в ленинградские театры и на концерты, раз в неделю показывали кинофильмы, у них была прекрасная библиотека, разрешалось выписать одну газету или журнал и т.п. Что важно — всё это было совершенно бесплатно! Да ещё небольшая сумма предоставлялась на карманные расходы. Ну, чем не коммунизм?
Например, обед из трёх блюд: суп вермишелевый с мясом, котлета с пюре и компот. Двух порций на дедушку и бабушку, которые в кастрюльках привозила «подавальщица» на тележке прямо в комнату, вполне хватало и на меня, да и на маму, когда она недолго жила там. Как сейчас слышу голос молодой женщины в белом фартуке и с наколкой на голове: «Татьяна Борисовна, сегодня хороший суп с вершамелью, повариха для вашего внука лишний половник плеснула». И, конечно, соседи-ветераны меня тоже не «обижали»: кто-то принесёт котлетку или гарнир, кто-то стакан компота или вафельный стаканчик с вкусным ленинградским мороженым.
А начался мой отдых у бабушки с дедушкой летом 1948 года с курьёзного случая. Когда я к ним приехал, то дедушка, человек с юмором, весёлый и доброжелательный, открыл ящик стола и с хитрой улыбкой вынул из него конверт с наклеенной на него маркой и ленинградским адресом, надписанным моей рукой, но без письма внутри. «Что это такое, Бубочка (моё детское имя)? - спросил дедушка. - Захотел подшутить над нами, стариками?» Я взял конверт в руки, стал его разглядывать, увидел почтовый штемпель «Гурзуф» и всё понял. Кто-то в «Артеке» вытащил у меня из тумбочки заготовленный заранее конверт с почтовой маркой, заклеил его и из озорства опустил в почтовый ящик. «Пустое» письмо добралось до Ленинграда и вызвало у бабушки и дедушки естественное разочарование.
Моя бабушка на общественных началах заведовала библиотекой ДВС, в которой было около 20 тысяч томов. Кроме произведений советских писателей, русских и мировых классиков, современных «толстых» журналов и газет, там имелось необыновенное богатство: сохранённые с дореволюционного времени переплетённые подшивки российских журналов за многие годы - «Нива», «Вокруг света», «Всемирная иллюстрация» и другие. С раннего детства я очень любил читать, так что в «бабушкиной» библиотеке мне было раздолье!
А недалеко от библиотеки, там же, на первом этаже главного корпуса, бережно сохранялась Савинская гостиная. Деревянная резная мебель, старинные часы с боем, на стенах — портреты и фотографии самой Савиной и её друзей, многие — с автографами. На одной из стен — портрет маслом основательницы дома, в красивой раме. На зрителя смотрят добрые и немного грустные глаза великой русской актрисы. Особая реликвия - рояль, который здесь называют «шаляпинским». На нем играли, когда в ДВС в качестве почётного гостя в своё время приходил Федор Иванович Шаляпин. Я подолгу рассматривал фотографии в гостиной, пытался прочитать надписи на них, подписанные иногда очень неразборчивым почерком. А ещё мне позволяли ненадолго присесть на диван и «покачаться» на его пружинах...
Савинская гостиная в главном корпусе ДВС, снимок конца 1940-х гг.
Как ни странно, были у меня в ДВС, в этом «царстве» пожилых людей, и друзья-ровесники, с которыми я играл в разные игры и вообще весело проводил время. Но о них я расскажу в другой раз. А сейчас моё повествование пойдёт о другом, четвероногом, друге, без которого невозможно себе представить мои ежегодные ленинградские каникулы. Хотя я с раннего детства любил животных и никогда не боялся даже больших собак, о чём свидетельствует «фотодокумент», относящийся к 1940 году, однако у нас в Харькове никогда не было домашнего питомца.
Вообще-то это удивительно, так как и отец, и особенно мама, просто обожали животных и до войны у них всегда жили собаки. Тем не менее, моё первое близкое «знакомство» с этим «другом человека» произошло именно в ленинградском ДВС. Но всё по порядку...
Надо сказать, что содержать домашних животных в жилых комнатах ДВС не разрешалось. Тем не менее, у некоторых ветеранов жили и собачки, и кошки. Правда, дирекция на это смотрела сквозь пальцы, делая вид, что не замечает, отчасти от того, что сами нарушали установленный порядок: и у директора ДВС Андрея Андреевича Голубева, и у его заместительницы Ксении Сергеевны были собаки. Соседями бабушки и дедушки, жившими в смежной комнате, была чудная семейная пара — актриса Мария Константиновна и ее муж, театральный администратор Михаил Павлович Грены. У них жило чудное мохнатое существо — пёсик Мигуэль (Миги) породы «спаниель». Хорошо известно, что спаниели - это охотничьи собаки, специализация которых — добыча пернатой дичи из густых зарослей и на мелководье. Однако Миги никаким охотником не был: мало того, что в детстве он неожиданно провалился в глубокий осенний пруд и с тех пор боялся воды, да и содержали его хозяева, как декоративную собачку, а вовсе не как охотничью.
Тем не менее, в 1948 году мы с Миги «познакомились» друг с другом и с тех пор «дружили» до 1954 года, когда я в последний раз, уже после 9 класса, приезжал в гости к бабушке во время летних каникул. Что-то произошло в головке Миги, но он явно стал принимать именно меня за своего хозяина, а не, к примеру, Михал Палыча. На его преданость, любовь и ласку я отвечал ему тем же, и мы целыми днями мотались с ним по территории ДВС, по берегу Малой Невки, иногда в яхт-клуб, а часто — через Большой Петровский мост, на Крестовский остров, изредка и в Парк культуры и отдыха им. Кирова... Я выпрашивал у бабушки самые лакомые кусочки и относил их Миги, хотя, конечно, хозяева и так его баловали и очень хорошо кормили. В общем ветераны ДВС, прохожие на мосту и на набережной в то время часто могли видеть «художественную композицию»: босоногий мальчик с собакой на поводке, которая дружелюбно мотала коротким хвостиком.
Часть 14. Безродные космополиты
Закончились летние каникулы, стояла отличная, ещё летняя, погода, но надо было возвращаться в школу. Предстоял четвертый класс, в то время это был завершающий класс начальной школы. Но вернёмся на несколько месяцев назад, в май того же года, когда мы уже оканчивали третий класс. Наша классная руководительница Клавдия Александровна сказала нам тогда: «Дети, в четвертом классе у вас будет новый предмет «Неживая природа».
Вы должны за каникулы хорошо подготовиться к нему: собирайте образцы металлов, полезных ископаемых, минералов — каменного угля, железной и медной руды, торфа, поваренной соли, известняка, мрамора, гранита, лабрадора, мела, глины и т.п., всего, что вы будете изучать на наших уроках. А из ваших маленьких собраний мы все вместе сделаем большой стенд и красиво его оформим, и он поможет вам в учёбе!» Некоторые мальчики из нашего класса активно взялись за дело. Скажу честно, что-то меня эта перспектива не очень увлекла. Но, будучи дисциплинированным учеником и отличником, ослушаться нашу «классную» я не мог, и подобрал из папиного «хозяйства» или нашел на мусорке образцы металлов: кусочек свинца - «грузило» для удочки, медный провод, стальное лезвие ножа, бронзовую ручку от мебели, алюминиевую ложку, а папа помог мне всё это закрепить на куске плотного картона. Иначе подошли к этому делу два моих одноклассника — Юра Кац и Витя Бельский.
Юра Кац и Витя Бельский
Они не только собрали за лето прекрасные коллекции образцов горных пород, но настолько увлеклись этим занятием, что уже в начале учебного года записались в минералогический кружок при университете, посещали его до окончания школы (кстати, оба — с медалями), а затем поступили на геолого-географический факультет университета, успешно его окончили и посвятили свою жизнь геологической разведке и геолого-минералогической науке, исколесив в экспедициях пол-Союза, после чего защитили кандидатские диссертации, стали учёными и вузовскими преподавателями. Вот, такая «любовь с первого взгляда»!
Как-то очень быстро пролетели две первые четверти и зимние каникулы. А в январе 1949 года в газете «Правда» была опубликована большая статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», которая дала старт новому этапу разнузданной антисемитской пропаганды, слегка завуалированной под борьбу с так называемыми «безродными комополитами».
Газета «Правда» со статьёй о «безродных космополитах», 28.01.1949
В конце 1940-х в СССР начались репрессии в отношении евреев. 13 января 1948 года агентами госбезопасности был убит известный актер и режиссер, председатель Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) Соломон Михоэлс. В ноябре того же года начались аресты членов ЕАК, большинство руководителей которого в результате закрытого судебного процесса в мае-июле 1952 года были приговорены к расстрелу. По сути, это было преследованием по национальному признаку. Но СССР провозглашал себя интернациональным государством, признающим равенство и дружбу всех наций и народов. Так как открыто заявить об антисемитской политике в Советском Союзе было недопустимо, то решили использовать политическое клеймо «космополит». С точки зрения советского агитпропа, космополит – это человек, который отклоняется от партийных установок на патриотичное поведение, следовательно, является носителем буржуазных тенденций и занимается «низкопоклонством перед Западом». Вот, якобы на этом основании и преследовали евреев, а вовсе не по национальному признаку. Именно тогда и появилась советская поговорка: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови еврея космополитом».
Отец работал в то время на Скульптурной фабрике, вроде бы с театральным делом вообще и с театральной критикой, в частности, напрямую не был связан, хотя иногда и писал для областных газет «Красное знамя» и «Соцiалiстична Харкiвщина» рецензии на театральные спектакли, как правило, под псевдонимом «А.Седой».
Тем не менее, он явно чувствовал возможную опасность как для него самого, так и для большинства его друзей и хороших знакомых, которые были евреями. Помню, что в те времена они с мамой часто закрывались в гостиной и о чём-то долго шептались: уже начались репрессии — евреев «пачками» увольняли с работы, исключали из партии и подвергали преследованиям. В газетах и журналах клеймились «безродные космополиты», которые сплошь оказывались евреями. И, как это тогда бывало, тон задавали центральные издания — газеты «Правда», «Известия», «Советское искусство», журнал «Крокодил» и другие.
Когда цикл очерков «Моё нелёгкое детство» начали публиковать на сайте «Круг интересов», со мной связалась журналистка из Израиля Татьяна Азаз-Лившиц, бывшая харьковчанка, которая не только заинтересовалась моими воспоминаниями, но и поделилась важной информацией о своем отце Льве Лившице, который в те страшные времена попал под каток репрессий против «космополитов», что называется, «по полной программе». Лев Лившиц, будучи аспирантом филологического факультета харьковского университета, работал тогда обозревателем в отделе искусств газеты «Красное знамя». В 1949 году завотделом газеты критик Виктор Морской и его сотрудник Лев Лившиц не только были уволены с работы, но и «загремели» в тюрьму и лагерь именно, как «безродные космополиты». Их исключили из партии и Союза журналистов, а Льва Лившица ещё и из асирантуры Госуниверситета.
Я не слышал фамилий Морской и Лившиц у нас дома, но я почти уверен, что отец, сотрудничая именно с отделом искусств областной газеты «Красное знамя», был знаком с ними обоими и знал об их судьбе. Подробней о жизни Льва Лившица и его творческом наследии можно ознакомиться на сайте «О Лёве Лившице», который ведет его дочь Татьяна Азаз-Лившиц:
https://www.levlivshits.org/index.php/vospominaniya/o-ljove-livshitse?start=10
Немного забегая вперёд, хочу рассказать читателям об одной из вех моей личной судьбы, определённым образом связанной с «космополитизмом» и «театральными критиками». Выросший в театральной семье, в которой большинство разговоров родителей между собой и с их друзьями велось на театральные темы, я с детства был погружён в театральную атмосферу — актёры, режиссеры, драматурги, новые пьесы, премьеры в харьковских театрах, рецензии, которые писал отец в харьковские газеты под красивым псевдонимом. И всё это с ранних лет как бы определило мой дальнейший жизненный путь: в театральный институт! Причем не на актёрское или режиссёрское отделение, как можно было бы подумать, а на театроведческий факультет: я хотел стать театральным критиком. Но этому категорически воспротивился мой строгий отец. Он это объяснял тем, что, мол, эти критики получают очень мало за свою работу, перебиваются случайными заработками и вообще «влачат жалкое существование». И он этого добился: мне пришлось под его давлением «податься» в инженеры. Но это случилось, конечно, много позже. Теперь-то я понимаю, что словосочетание «театральный критик» действовало на отца, начиная с 1949 года, просто магически, так как таило в себе опасность преследования со стороны советской власти. Об истоках этого постоянного страха я подробно рассказал в цикле очерков «Всемирная история одной семьи», опубликованном на сайте «Круг интересов».
Заканчивался 1948/49 учебный год. По доброй традиции, в нашей школе №82 организовали фотографирование классов, в том числе и нашего 4»б». Эта фотография перед вами, дорогой читатель!
Давайте вместе её рассмотрим и сравним с фотографией двухлетней давности, сделанной во втором классе. Что бросается в глаза в первую очередь? Ну, конечно же, мальчики повзрослели, подросли, возмужали, окрепли. Это уже совсем не та группка маленьких детишек, которые робко жалась к своей «второй маме», классной руководительнице. К сожалению, и сама Клавдия Александровна Попова за эти два года постарела, сильно сдала и вскоре, выпустив наш класс, ушла на пенсию. Жаль, что на фотографирование не пришла наша учительница украинского языка «Леся Петрiвна» - А.П.Жукова и наша «англичанка». Ведь четвёртый класс был выпускным, с пятого класса предполагалась полная смена всего преподавательского состава. А по фотографии, кстати, видно, что материальное положение отдельных семей, оправившихся после первых лет послевоенной разрухи, немного улучшилось. По крайней мере, они смогли отправлять своих сыновей в школу в приличной одежде.
Но прежде, чем завершить учебный год, нам предстояло большое испытание - первые в нашей жизни экзамены, выпускные за начальную школу. Мы сдавали четыре экзамена - по русскому языку и арифметике, как устный, так и письменный. Хорошо помню наш первый экзамен - письменный по русскому языку. Яркое майское утро, освещённый солнцем класс, столы учителя и ассистентов, заставленные букетами цветов — сирени и пионов, все ученики в светлых рубашках с пионерскими галстуками. Как это ни удивительно, но я до сих пор помню название и сюжет изложения, которое нам предстояло написать. Клавдия Александровна зачитала нам текст, который назывался «Храбрый милиционер». В нем рассказывалось о том, как во время войны милиционер залез на высокую радиобашню, чтобы снять зацепившийся за неё аэростат водушного заграждения.
Но вот, сданы все экзамены, и мы получили красивые «Свидетельства» об окончании начальной школы, а также похвальные грамоты - те, кто их заслужил. Этот уникальный документ я сохранил и демонстрирую его моим читателям, не только как удостоверение о получении «начального» образования, но и как свидетельство времени.
Часть 15. Учителя – хорошие и не очень
Мои летние каникулы 1949 года начались с четырехнедельного пребывания в пионерском лагере в посёлке Покотиловка, совсем недалеко от Харькова. Этот лагерь, расположенный в живописном месте в лесу, принадлежал канатному заводу, который имел какие-то производственные связи со Скульптурной фабрикой, где работал отец. Поэтому я и оказался на «канатке», как называли этот лагерь в разговорной речи. Я сразу обратил внимание на то, что вся территория лагеря заставлена хорошо мне знакомой продукцией Скульптурной фабрики: цветочными вазами разного типа и гипсовыми фигурами пионеров и пионерок - с горном, со знаменем, с барабаном и «под салютом».
Естественно, что по сравнению с «Артеком» проигрывал бы любой пионерлагерь. Ничего особенного не было и на «канатке», почти ничего и не запомнилось. Пожалуй, только несколько разрозненных эпизодов. Первый: так как кормили в лагере весьма неважно, и нам, мальчишкам, всегда хотелось есть, то мы сочинили на эту тему строевую песню, изменив слова известной пионерской композитора Матвея Блантера. Звучала она теперь так:
По лагерю плетётся голодное звено
Никто кругом не знает, что хочет жрать оно.
Друзья вразброд плетутся и каждый отстаёт,
А для развеселения лишь звеньевой поёт...
Второй эпизод — скорее, курьёзный. Санитарка, которая делала влажную уборку в нашей палате (подметали мы сами), как бы распорядилась: мол, хлопцы, скоро важный праздник, вы должны украсить палату зелёными ветками и показала нам, как это надо сделать. Мы, пионеры-атеисты, естественно, ничего не знали ни о празднике Троицы, который в 1949 году выпал на 12 июня, ни о его традициях. Когда же в палату для проверки явилась старшая пионервожатая и увидела, что «натворили» её подопечные из 4-го отряда, то мы, получив от неё большой нагоняй, быстренько вынесли из палаты все «дрова». Кстати, эту санитарку мы больше не видели.
А третий эпизод связан с так называемым «родительским днем». Это было одно из воскресений где-то в середине смены. В этот день в пионерлагерь приезжали из города для встречи со своими детьми взволнованные родители, которые привозили им всякое угощение, в основном, это были ранние фрукты и ягоды — черешня, клубника, абрикосы, яблоки «белый налив». Хотя, в основном, все родители приезжали в лагерь уже с полными кошёлками, как это иногда бывает, что-то купить сыну или дочке забывали. Как известно, спрос рождает предложение. Поэтому с самого утра в «родительский день» у ворот лагеря образовывался импровизированный базарчик, на котором у местных бабушек из близлежащих поселков Карачёвки и Покотиловки можно было недорого купить плоды щедрой украинской земли. Поскольку съесть за один день всё привезённое родителями было практически невозможно, остаток ребята относили в камеру хранения, где стояли на стеллажах наши чемоданчики и сумки. Уже на следующий день вся камера хранения стала наполняться запахами фруктов — свежих и уже начинающих портиться. Этот запах остался в моей памяти на всю жизнь. Позже этот пионерлагерь получил красивое название «Лесная сказка». К сожалению, в «лихие 90-е» лагерь прекратил свое существование, так как у канатного завода не было средств его поддерживать, в настоящее время он полностью заброшен.
После пионерлагеря в Покотиловке я снова, уже в третий раз подряд, съездил к бабушке и дедушке в Ленинград, где были очень приятные встреча с ними, соседями-ветеранами из ДВС, с папиной сестрой, моей тетей Сузей и, конечно, с преданным другом спаниелем Миги. Но об этом я расскажу в другой раз.
Промчались и эти каникулы, и надо было вновь садиться за парту: мне предстояло учиться уже в пятом классе. Не было уже нашей любимой Клавдии Александровны, на каждый новый урок в класс входили уже новые учителя. Кстати, в это же время у нас появился и новый директор школы — Семён Демьянович Похно, личность легендарная. Всё в нем было необычно, начиная с внешнего вида: совершенно лысая голова, суровый взгляд серых глаз, полувоенный покрой одежды, галифе, сапоги. Образ дополняла его малограмотная речь — харьковский суржик (смесь украинского и русских языков). Ходили слухи, что до нас он был директором школы в Куряже, колонии для малолетних преступников, и был направлен в нашу «гвардии непромокаемую» для поднятия дисциплины.
Хотелось бы в рассказе о наших учителях использовать метафоры, эпитеты и все тому подобные образные выражения и обороты речи, но не всегда это, к сожалению, получается. Хотя всем этим «премудростям» нас хорошо учили наша первая учительница К.А.Попова, «русачка» Роза Михайловна Сорокина (о ней пойдёт речь ниже), «украинка» Рахиль Павловна Попова (о которой я уже немного рассказывал в 7-й части этих воспоминаний).
Вела у нас русский язык и литературу в 5-7 классах с перерывом на её декретный отпуск совсем не выдающаяся Валентина Николаевна Прокопенко. Высокая, красивая, надменная Валентина... Мы, идиоты и трусы, её дико боялись, она была жутко строгая, на её уроках должна была быть абсолютная тишина, она могла поставить двойку за упавшую ручку, но, как специалист, была довольно слабенькая и не шибко грамотная. Запомнилась, к примеру, её грубая промашка при чтении по ролям «Ревизора» Гоголя. Марья Антоновна говорит: «Маменька, я одену пáлевое платье!» А Валентина поправляет «палевóе», хотя в хрестоматии имеется сноска с правильным ударением и разъяснением значения этого слова. Или говорила «чернóслив», хотя надо ставить ударение на последнем слоге. Были и другие промашки, особенно при разъяснении «образов» литературных героев. Там она иногда несла такую «отсебятину», что волосы становились дыбом, это было, вероятно, «новое прочтение» классиков.
Хорошо запомнился наш учитель географии Макар Филиппович Красников, который блестяще, с выдумкой, преподавал у нас в 5-м классе физическую географию. Крепкий, спортивного вида, но не очень высокий, он всегда бодро входил в класс с рулоном карт подмышкой. Боже, как мы, ученики, его обожали, как ждали его очередного урока, продолжения его захватывающих рассказов о горах, ледниках, джунглях, морях и океанах, в которые он очень умело вплетал выдержки из приключенческих книг. Как мы завидовали ребятам из параллельного класса, в котором он был классным руководителем! Макар Филиппович научил нас изготовлению макетов гейзера и вулкана, а затем на уроках демонстрировалась их «работа». У меня о нём остались самые тёплые воспоминания. Кроме школы, он работал еще и в харьковском Дворце пионеров им. Постышева, кстати, первом в СССР. Там он руководил кружком краеведов, ходил с ребятами в походы «по родному краю». В 5-м томе «Краткой географической энциклопедии»« 1966 г. издания имеется небольшая статья о нем.
Наша «историчка» Лариса Владимировна Чинчук, будучи ещё студенткой Пединститута, проходила в нашей школе практику и вела у нас в 5-м классе пробные уроки по истории древнего мира. А окончив институт, пришла на работу в нашу школу, и уже в 7-м классе преподавала у нас «Конституцию СССР», а с 8-го - историю СССР. Она нам всё обещала рассказать про Аляску, историю продажи её Америке царской Россией, да так и не успела... Её отец был каким-то большим начальником в УВД, полковником милиции. Могила её родителей на 2-м городском кладбище расположена совсем рядом с могилой моих родителей. Мы с Ларисой Владимировной, до моего отъезда в Германию, частенько встречались на этом кладбище или просто на улице. Она нас, учеников «б» класса, почти всех помнила и искренне любила, это было хорошо видно.
А Софья Львовна Калачик (по паспорту Шифа Лейбовна), наша строгая и очень требовательная «математичка», прекрасно вела у нас алгебру и геометрию (с планиметрией и стереометрией). А в старших классах она практически «натаскивала» нас к приёмным экзаменам в вуз по типовым задачам с конкурсных экзаменов в лучшие вузы Москвы - МГУ, МФТИ, Бауманку.
Многие из этих задач были по зубам только вундеркинду, нашему гениальному математику Виталику Васильковскому, о котором я уже рассказывал. Земля ему пухом и светлая память... Тем не менее, решения некоторых из этих конкурсных задач мы успешно находили на уроках математики. Софа-то наша была хорошей «училкой», как и большинство наших наставников... Мы тогда, как правило, плохо это понимали, не ценили в должной степени, большое видится издалека.
Но оказывается, что не только Софья Львовна прикрывалась «псевдонимом», но и наша любимая «украинка» Рахиль Павловна по паспорту была Рахиль Пейсаховна. Мир, как известно, тесен. Муж Рахили, старший преподаватель А.Попов, долговязый русский «мужик», вёл у нас в Политехническом институте (ХПИ), где я учился после окончания школы, лабораторные занятия по курсу «Электротехника», а сын нашей замечательной «химички» Ирины Ивановны Никоненко, доцент кафедры резания металлов Владимир Зубарь (легендарная в институте личность, основатель киностудии «ХПИ-фильм»), проводил в моей группе занятия по дисциплине с длинным названием «Основы взаимозаменяемости и технические измерения», которую студенты коротко называли «допуски и посадки». Уже когда я сам работал доцентом в Политехническом, мы с этим Зубарем были членами Государственной экзаменационной комиссии на машиностроительном факультете. Я всегда просил Володю передать Ирине Ивановне от меня самый сердечный привет. Володя утверждал, что его мама меня помнит, хотя после окончания мною школы прошло больше 30 лет. Она умерла, когда ей было уже далеко за 90...
Были у нас в школе и учителя, о которых я не смогу сказать и пары теплых слов, но они появились у нас уже в старших классах, поэтому речь о них пойдёт позже.
Часть 16. Игорь Муратов в моей жизни
Рассказывая о своем детстве, естественно, нельзя не упомянуть о друзьях и близких людях, с которыми встречались, общались, ходили друг к другу в гости мои родители. Этим людям, которые оставили неизгладимый след и в моей жизни, я хочу посвятить несколько глав этих воспоминаний. Среди лучших друзей моего отца самым близким ему по духу был известный украинский поэт, прозаик и переводчик Игорь Леонтьевич Муратов. С него и его семьи я и хочу начать свой рассказ.
Игорь Леонтьевич Муратов, снимок 1948 г.
То, что я могу поведать читателям об Игоре Леонтьевиче, так или иначе связано с моим отцом Али-беком Заир-Беком, который в середине 1940-х гг., как я уже рассказывал, работал замначальника отдела искусств харьковского Облисполкома. Полагаю, что их знакомство, переросшее в многолетнюю дружбу, произошло, скорее всего, в 1946 году, вскоре после возвращения Игоря Муратова из Германии, где он был в плену. Несмотря на то, что Игорь был почти на 15 лет младше моего отца, их связывало много общего - врожденная интеллигентность, прекрасное образование, чуткое отношение к людям, любовь к искусству, замечательное чувство юмора.
Всё, что я знаю о биографии Игоря Муратова, я слышал или непосредственно от отца, или узнал из разговоров родителей и их друзей, лишь отдельные факты я уточнил позже, по биографической литературе. Отцом Игоря был профессиональный революционер, член партии эсэров Леонтий Муратов, приговоренный к смертной казни за покушение на полтавского генерал-губернатора. Леонтию удалось бежать из тюрьмы, и по подложному паспорту он оказался в Париже, куда вскоре приехала его невеста Евгения Розенбаум. Молодые люди зарегистрировали свой брак в мэрии Парижа, а в 1912 году у них там родился сын, которого назвали Игорем. После октябрьского переворота 1917 года семья с 5-летним сыном вернулась в Россию и оказалась в Харькове. Поэтому данные в Википедии и в некоторых других источниках о месте рождения Игоря Муратова (якобы - Харьков) не соответствуют действительности. Уже в советское время, после окончания профшколы, Игорь работал техником на промышленных предприятиях и одновременно учился на заочном отделении филологического факультета Харьковского университета, который окончил в 1939 году. Игорь рано начал писать стихи. Впервые его стихотворение было напечатано, когда юноше было всего 14 лет, а до начала войны было опубликовано уже несколько сборников его стихов. В 1934 году Игорь был принят в Союз писателей Украины.
Игорь Муратов в молодости
В 1939 году он был призван в Красную армию, стал участником советско-финской и Великой Отечественной войн. В 1942 г. он раненым попал в плен, находился в концентрационном лагере «Карлсхаген-1» на острове Узедом.
После освобождения, в сентябре 1945 года Игорь Муратов вернулся в родной Харьков, чудом избежав уже советского концлагеря, но само пребывание в плену ещё не один раз ему позже припомнили. Родные и друзья ничего не знали о судьбе Игоря, ходили слухи, что он погиб уже в первый день войны. Его возвращение живым было почти чудом, счастьем и радостью для его родных, близких и друзей. Сразу же после возвращения Игоря в Харьков произошла его встреча с красавицей Наташей Белецкой, с которой он был знаком еще до войны. Вскоре молодые люди поженились, а в 1947 году у них родился первенец — сын Алексей, через несколько лет — дочь Ольга.
Примерно к этому времени относится эпизод, на котором хочется особо остановиться. Наташа после демобилизации из армии, а она, уйдя добровольцем на фронт, была медсестрой мобильного госпиталя, продолжила прерванную войной учёбу на отделении древних языков филфака Харьковского университета. Когда у неё появились проблемы с грамматикой латинского языка, помочь ей вызвался мой отец. Он окончил в 1916 г. известную еврейскую мужскую гимназию И.Г.Эйзенбета в Петрограде с золотой медалью. Подробней об этом рассказано в цикле очерков «Всемирная история одной семьи», уже опубликованном в ежемесячнике «Моя Америка». Любопытный факт: в этой гимназии так учили иностранным языкам и другим дисциплинам и так тренировали память гимназистов, что даже по прошествии более 30 лет, никогда не использовав эти знания, отец мог воспроизвести по памяти математические формулы, знал наизусть в оригинале все речи Цицерона против Катилины, читал книги на французском и немецком языках. Эти знания позволили ему консультировать студентку Белецкую по латинской грамматике! Вскоре Наталья окончила университет и уже сама успешно преподавала латынь вначале в Харьковском стоматологическом институте, а затем — в Фармацевтическом и Медицинском.
За свою относительно долгую творческую жизнь Игорь Муратов создал множество произведений различных жанров. Он автор 28 поэтических сборников, пяти повестей, одного романа, четырёх пьес, двух оперных либретто и двух киносценариев. Игорь Леонтьевич прекрасно читал свои произведения. Я присутствовал на двух его творческих вечерах - в Харьковской областной детской библиотеке и в городской филармонии. У него была необыкновенная манера чтения и общения с публикой: он читал свои стихи не наизусть, а держа в правой руке книгу или отпечатанные листы, изредка подглядывая в текст. Это производило впечатление доверительности и даже домашней обстановки. Муратовское грассирующее «р», именно грассирующее, а не картавое, было каким-то особенным и не воспринималось как порок речи, а даже украшало её. Может, эта грассировка была следствием общения в детстве с французским языком, ведь до пяти лет Игорь жил с родителями в Париже.
Когда мои родители ходили в гости к Муратовым, то всегда брали меня с собой. Их квартира была расположена на третьем этаже в знаменитом харьковском доме «Слово», в котором были квартиры писателей и других деятелей культуры — актеров, режиссеров, художников. Мне там всегда было интересно. У Муратовых была замечательная библиотека, в которой были не только подписные издания художественной литературы, но и чудесные книги и альбомы с репродукциями картин художников, видами зарубежных стран, грампластинки с различной музыкой и множество других интересных вещей, которые меня очень привлекали. Взрослые вели мирные беседы в гостиной, а я в кабинете Игоря Леонтьевича мог часами заниматься рассматриванием книг и альбомов. В этой семье общались между собой на красивом литературном украинском языке, почти ничего общего не имеющим с тем суржиком, на котором говорят многие харьковчане.
Запомнился один эпизод, относящийся к лету или осени 1953 года. Так как я на 9 лет старше Алексея, сына Муратовых, мне было уже 15 лет, а ему только шесть, то мы, конечно, не могли быть «партнерами» по каким-нибудь играм. Но в тот день Лёше, видимо, захотелось похвастаться и он обратился ко мне: «А я вже вмiю читати та писати, тому що готуюся до школи!». «Напиши что-нибудь, Лёша!» - попросил я его. Он притащил из своей комнаты большой ящик с кубиками и выложил на паркетном полу по-украински: «ЛЬОША МУРАТОВ». «Молодец!» - похвалил я его...
Бывал я у Муратовых и на их замечательной даче в посёлке Зеленый Гай под Харьковом. Красота там необыкновенная: живописный пруд, липы, дубы, груша-дичка. Холм, на котором была построена дача, покрыт травой и цветами. Именно здесь, под грушей, соорудили столик с лавочкой, и Игорь Муратов там работал. Просыпался рано, делал зарядку и писал, писал. Наталья Андреевна, его жена, рассказывала, что большинство произведений последних лет было написано Игорем Леонтьевичем именно там, в Зеленом Гаю.
В знак уважения к своему старшему другу, Игорь после выхода очередного сборника своих стихов, всегда дарил моему отцу экземпляр с дарственной надписью. Когда в 1952 году за книгу «Буковинская повесть» Игорю Муратову была присуждена Сталинская премия третьей степени, это стало событием не только в их семье и у друзей, но во всей культурной, как теперь бы сказали, «тусовке» Харькове.
Отголоски этого события доходили и до меня. Летом 1952 года мы с мамой гостили у моих бабушки и дедушки в ленинградском Доме ветеранов сцены (ДВС). В это время Муратовы тоже находились в Ленинграде, видимо, отмечали это событие со своими российскими коллегами. Игорь и Наташа пришли в ДВС, принесли экземпляр только что вышедшего нового издания «Буковинской повести» в переводе на русский язык, и Игорь Леонтьевич, вынув из кармана авторучку, подписал книгу.
Это была не единственная книга с автографом автора, подаренная нашей семье. Игорь Леонтьевич часто дарил свои книги отцу, всей семье, мне лично. Я все их бережно храню... Так, на книге стихов, выпущенных к Декаде украинской литературы и искусства в Москве в 1960 г., Игорь Леонтьевич написал на украинском языке: «Дорогому Якубчику, сыну моего лучшего друга — его светлой памяти отца и Тиночке — от автора с пожеланиями счастья в жизни. И.Муратов, 28.ХI.60». (Тина, Тиночка — так называли друзья мою маму Татьяну Либакову).
В январе 1955 года Игорь Леонтьевич был командирован в Берлин, где был назначен главным редактором газеты «За возвращение на Родину!», издаваемую комитетом с таким же названием. Это было пропагандистское издание, направленное на добровольное возвращение бывших советских военнопленных и других «перемещенных лиц» в СССР. Вскоре к Игорю в Берлин приехала Наташа с сыном Лешей. Когда в ноябре 1955 года мой отец внезапно скончался от сердечного приступа, то Муратовы, по понятным причинам, не могли проводить своего друга в последний путь. Но и после смерти моего отца, мы с мамой поддерживали теплые отношения с Муратовыми, а, когда у нас была очень трудная жизненная ситуация, то они нам помогли, как морально, так и материально, за что я им сердечно благодарен.
Игорь Леонтьевич Муратов скончался 29 марта 1973 года на 61 году жизни после продолжительной и тяжелой болезни. Похоронен на Харьковском городском кладбище №2, кстати, совсем недалеко от могилы моих родителей.
***
P.S. Для тех, кто владеет украинским языком и хотел бы подробней ознакомиться с жизнью и творчеством украинского поэта и прозаика, переводчика, литературного критика и публициста Игоря Муратова, я бы порекомендовал им выпущенную в 2012 году харьковским издательством «Майдан» прекрасную книгу «На крилах Лiтани», сделанную с большой любовью, тонким пониманием и безупречным вкусом. Её составил сын писателя Алексей Игоревич Муратов. В книгу включены предисловия-мемуары составителя и вдовы Игоря Муратова, Натальи Андреевны Белецкой-Муратовой. Эта книга выложена и в Сети:
https://kharkiv-nspu.org.ua/wp-content/uploads/2012/09/Muratov_I_opt.pdf
В частности, там печатали симпатичные детские стихи, тексты песенок, простые скороговорки. Несколько скороговорок я запомнил на всю жизнь. «Променяла Парасковья карася / На три пары чистокровных поросят / Побежали поросята по росе / Простудились поросята, да не все». Или такую: «Собирала Маргарита маргаритки на горе / Растеряла Маргарита маргаритки во дворе». Запомнилась и смешная иллюстрации к этой скороговорке: девочка убегает от агрессивного козла, теряя цветы из собранного букета.
Часть 17. Мой друг Наум Аврутин
Читателям несомненно хорошо знакома эта песня Вениамина Баснера на слова Михаила Матусовского:
«С чего начинается родина?
С картинки в твоём букваре
С хороших и верных товарищей
Живущих в соседнем дворе...»
У меня тоже были хорошие и верные товарищи, друзья детства, но жили они не в соседнем дворе, а в одном со мной доме и даже в одном подъезде! Вот, так мне повезло в жизни!
В первом подъезде дома №17 на ул. Гиршмана, о котором я подробно рассказал в 4-й главе этих воспоминаний, кроме меня, жили еще пять моих сверстников. Конечно, не все они были моими друзьями, но двоих из них я считаю именно «хорошими и верными товарищами».
Одним из них был Наум Аврутин. Нюма был не только моим соседом, но и одноклассником, мы учились с ним вместе с первого по десятый классы. Жил он на четвёртом этаже в такой же квартире, как и я, но в других комнатах. Квартиры наши были коммунальные, пятикомнатные, но у Аврутиных было двое соседей, а у нас – трое. Мы с Нюмой часто ходили друг к другу в гости, играли в различные настольные игры, в детское домино, в лото, в шашки, «в Чапаева» и прочее.
У них была относительно большая и, по тем временам, довольно обеспеченная семья. Нюмин папа, Григорий Наумович, был директором фабрики художественных изделий, а мама – зубным врачом. В их большой светлой комнате с эркером, в которой мы с Нюмой часто играли, на стенах висели вполне приличные копии картин известных мастеров кисти, выполненные на фабрике у Григория Наумовича художниками-копиистами. Но «гвоздем программы» был портрет нюминой мамы Эсфири Яковлевны, выполненный как «реплика» известного полотна Владимира Боровиковского «Портрет Марии Лопухиной». В тот период, когда мы учились в пятом классе, нюминой маме было чуть меньше 40 лет, но художник изобразил её намного моложе, приблизив к «оригиналу». Но та же поза с левой рукой, опирающейся на доску, такой же поворот головы, тот же пейзаж с березками за спиной. Я уже видел к тому времени этот портрет Боровиковского в Третьяковской галерее, поэтому постоянно рассматривал картину у Нюмы дома, мысленно сравнивая их...
Отец Нюмы был библиофилом, и у них дома была шикарная, по тем временам, домашняя библиотека с большим количеством книг и альбомов по изобразительному искусству, скульптуре, графике. Думаю, что корни эрудиции Нюмы по вопросам живописи, скульптуры, архитектуры надо искать именно в этой библиотеке его отца.
В те времена, когда мы учились в младших классах школы, среди наших сверстников было очень распространённым коллекционирование конфетных «фантиков», т.е. бумажных оберток от конфет. Нюмина коллекция была не только очень большой по объёму, но и по «ценности» фантиков. Наиболее ценились у «собирателей» в то время «фантики» от дорогих шоколадных конфет, производство которых уже было освоено харьковской кондитерской фабрикой «Жовтень», - «Мишка косолапый», «Красный мак», «Мишка на севере», «Белочка», «Кара-кум» и др. Кроме того, нюмино собрание было хорошо оформлено: в большом альбоме как для почтовых марок. Мы часто с Нюмой рассматривали его «богатство» и беседовали на эту тему. К сожалению, когда Нюма заболел скарлатиной, всю его коллекцию и некоторые настольные игры его родители для предосторожности, чтобы не заразить других детей, сожгли.
Кроме родителей Нюмы, в этой квартире жила ещё нюмина бабушка, мама Григория Наумовича, не очень грамотная пожилая женщина родом из местечка, говорившая на идише и... помогавшая по немецкому языку нюминому старшему брату Вите. Как сейчас помню сцену: Витя мучается и не может перевести какое-то простое предложение из учебника немецкого языка для 5 класса, что-то вроде «Zwei Jungen sägen Holz», а бабушка из кухни кричит ему: «Шлымазл! Адиёт! Это же «два мальчика пилят дрова!»«.
Родители очень следили за внешним видом своего младшего сына: он всегда был добротно одет: в красивый пиджачок, бриджи, аккуратные ботиночки, что в те нелегкие времена было в нашем классе нетипично. А, вот, среди сверстников ему приходилось нелегко. За нежное лицо и плавные движения, добротную одежду его дразнили «Нюма-женщина», и как-то на 8 марта принесли ему «в подарок» помаду и пудру. Жестокие были. Но мягкий характер, незлобливость, неконфликтность не позволяли Нюме вступать в стычки с обидчиками, он эти «шутки» как бы пропускал мимо ушей...
После окончания школы наши с Нюмой пути как-то разошлись: я поступил в Политехнический институт, а его срезали на каком-то устном экзамене и на дневное отделение не приняли. Пришлось ему идти на вечернее и искать работу. Правда, через год Нюме удалось каким-то образом перейти на дневное отделение, на только что открытую новую специальность на химическом факультете. Тем не менее, мы с Нюмой встречались очень редко, хотя одна из таких встреч круто повернула мою жизнь. В конце 60-х годов я работал в научно-исследовательском институте и собирал материалы для кандидатской диссертации, проводя исследования в «горячем» цехе одного из химических заводов в Донбассе. При этом приходилось работать в сильно загазованных помещениях, а зимой - на открытом воздухе при минусовых температурах. В результате я стал много болеть и подумывал уже всерьёз об увольнении из института, хотя диссертация была уже наполовину готова. В этот период «разброда и шатаний», когда моё заявление об увольнении уже лежало в отделе кадров, я и встретил на улице Нюму, которому рассказал о своих проблемах. Он аргументированно и довольно быстро убедил меня ни в коем случае не бросать начатую работу, не хандрить, забрать заявление и довести дело c кандидатской «до ума». Так я и сделал, воспользовавшись его мудрым советом, за который благодарен другу детства на всю жизнь.
Когда Нюма с семьёй уезжал на ПМЖ в Америку, где в Чикаго уже жила семья его старшего брата Вити, то он пообещал написать мне оттуда, но в сутолоке переезда и нелёгких иммигрантских будней мой харьковский адрес у Нюмы затерялся и связь, казалось, была потеряна навсегда. Тем более, что и я сам через пару лет переехал в Германию. Но Его Величество Случай проявил себя и в этой ситуации. Как-то я побывал на автобусной экскурсии по Скандинавии. Среди туристов была немолодая пара, живущая сейчас в Чикаго, которые, как выяснилось, не только бывшие харьковчане, но и выпускники того же, что и я, Политехнического института. Где-то в районе норвежских фиордов мы с ними разговорились и после часа поиска общих знакомых «наткнулись» на Нюму. После этого восстановить связь с другом детства было уже делом техники...
Завязалась активная переписка по электронной почте, многочасовые «сеансы связи» по Скайпу и бесчисленные «а помнишь?». А когда предоставилась возможность, то я прилетел в Чикаго и несколько дней был гостем Нюмы и его очаровательной жены Ирочки в их гостеприимном доме в пригороде Чикаго. Любопытно, что Нюма с юных лет прекрасно готовил и умел замечательно сервировать стол. Я это знал ещё по Харькову, но в Америке его кулинарный талант просто расцвел. Поэтому застолья в их с Ирой доме были чем-то особенным.
Наум Аврутин с «помощником», г.Чикаго, США
Наум Аврутин «священнодействует» на своей кухне, Чикаго
Надо сказать, что мой школьный друг уже несколько лет жил в Чикаго, прекрасно знал этот город и мог часами водить меня по улицам и площадям этого мегаполиса на озере Мичиган, рассказывая о его достопримечательностях, истории и объектах культуры. Как-то утром Наум сказал мне: «А сегодня я хочу показать тебе нечто необыкновенное...» Мы сели в его машину, и примерно через полчаса Наум уже парковался на подземной стоянке в центре города. Пройдя до перекрестка улиц Дирборн и Монро, мы очутились на Чейз Тауэр-плаза, рядом с небоскребом Первого национального банка Чикаго. То, что я увидел через пару минут, буквально потрясло меня: это была огромная мозаика Марка Шагала «Четыре времени года», которая прекрасно «смотрелась» здесь, на этой площади, среди небоскребов чикагского даунтауна. Но это тема для другого повествования.
Шли годы... Наше общение с Нюмой с использованием современных средств связи продолжалось без перерыва. И, когда, через 10 лет, вновь предоставилась возможность посетить моего друга детства, я с радостью согласился. И снова моим гидом по архитектурным шедеврам Чикаго был мой одноклассник Наум Аврутин, живший в Чикаго к тому времени уже пару десятков лет, влюбленный в этот город и великолепно знающий не только его историю, но и его архитектурные шедевры. Для лучшего знакомства с Чикаго Нюма провёл для меня пешеходные и автомобильные экскурсии, возил на кораблике по реке Чикаго и её рукавам и даже «затащил» на смотровую площадку на 103-м этаже небоскрёба Уиллис Тауэр. Ему во всем помогала супруга Ирочка.
Обо всех этих экскурсиях в одном очерке не расскажешь, да и не это является его темой. Пожалуй, наиболее сильное впечатление произвёл на меня «архитектурный» круиз по реке Чикаго, по её главному, а также северному и южному рукавам через Вулф-Пойнт, а затем через Чикаго Риверуок к озеру Мичиган с прекрасными комментариями моего друга...
Недавно я получил из Чикаго, практически одно за одним, два очень печальных известия. Вначале то, что в результате тяжёлого заболевания крови ушла из жизни Ирина Аврутина, нюмин верный друг, заботливая супруга, мать его детей. А очень вскоре - о том, что после продолжительной болезни скончался мой одноклассник Нюма. Ушёл из жизни замечательный человек, прекрасный инженер, эрудит, знаток живописи, архитектуры, литературы и просто преданный друг, на которого всегда можно было положиться. Это эссе я посвящаю светлой памяти этих двух замечательных людей..
Часть 18. Моя квартира
В этой главе моих воспоминаний я хотел бы немного рассказать читателям о той квартире, где прошла большая часть моего детства, вся юность и в которой я прожил в общей сложности 35 лет. О некоторых деталях этой «жилплощади» я уже рассказывал выше, постараюсь не повторяться и рассказать что-то новое и, по возможности, интересное.
Итак, жил я в квартире №4 на втором этаже первого подъезда дома №17 по ул. Гиршмана. Это был чудесный район города, всё было рядом: до сада Шевченко — пять минут пешком, до ул. Пушкинской (переименованной недавно в улицу Григория Сковороды, украинского философа XVIII в.), где были расположены различные магазины, две аптеки, поликлиника, остановки нескольких маршрутов трамваев, — всего 3 минуты. До моей школы на улице Чернышевской было минут 15 ходу.
Вдоль тихой, почти без автомобильного движения, и уютной улицы Гиршмана были высажены пирамидальные тополя. Кстати, в подъезде был лифт и постоянно дежурила лифтерша, она же консьержка. Правда, мне этот лифт был не нужен, я и без него пулей взлетал на второй этаж. На каждом из семи этажей нашей «башни» было по три квартиры, любопытно, что в пяти из них, кроме нашей, жили мои сверстники, правда, не все они были друзьями, скорее, товарищами по играм. На первом этаже жил Валера Фрумин, мой одноклассник, а также Мика Спивак, на втором этаже — я, на четвертом — мой друг Нюма Аврутин, о котором я подробно рассказал в предыдущей главе, на шестом — Боря Сивер (речь о нём пойдёт дальше) и на седьмом - Эдик Дубровский. Так что товарищей для совместных игр у меня в детстве было много, в полном смысле этого слова, «не выходя из дома».
Вскоре после отъезда в Николаев поздней осенью 1948 года семьи моего дяди Марка, в восьмиметровую комнату, которую они занимали, вселились два человека — уборщица Облисполкома Александра (Шура) Данильченко и работник канцелярии ОИК Наталья Зинченко. Этой Шуре было уже около 50 лет, но она была неграмотная, умела только каракулями выводить первые четыре буквы фамилии — свою подпись. Моя мама решила её подучить грамоте, достали букварь для первого класса, и Шура начала учить буквы. Вначале всё шло хорошо, все буквы алфавита она выучила, но когда надо было складывать их в слоги, тут всё и зашло в тупик. Дело дальше никак не шло: «м» и «а» в «ма» никак не превращались. Мама «билась» с Шурой и так, и этак, но безрезультатно. Так и пришлось отказаться от этой затеи.
Наша семья занимала две комнаты. Одна, большая, служила гостиной, столовой, спальней моих родителей и кабинетом отца одновременно. Вход в эту комнату был из длинного коридора, куда выходили двери троих соседей, а также двери коммунальной кухни, ванной и туалета. Вторая комната, поменьше, с выходом на балкон, была «моей». Там стояла металлическая кровать с высокой боковой спинкой, книжный шкаф, стеллаж для книг и... парта.
Об этом необычном для квартиры предмете мебели надо рассказать особо. Мои родители очень беспокоились из-за того, что за обычным письменным столом я буду сильно сутулиться и у меня произойдёт искривление позвоночника со всеми вытекающими последствиями. Поэтому отец где-то раздобыл списанную школьную парту, а столяр отпилил ее половину, превратив в аккуратную «полупарту». Её выкрасили в черный цвет, и я делал уроки, сидя за ней, вплоть до конца седьмого класса, когда я уже окончательно вырос «из неё». Парту выбросили, а вместо неё появился простой письменный стол с ящиками.
Надо сказать, что в те нелегкие послевоенные годы купить нужную мебель в магазине было почти невозможно. Поэтому бóльшая часть мебели в нашей квартире была «самодельной», правда, изготовленной хорошим столяром. Материалом служили доски, которые сумел «достать» отец. Так в нашей квартире постепенно появились обеденный стол, большой письменный стол отца с ящиками и полкой для книг, тахта, книжный стеллаж. Тем не менее, у нас было два книжных шкафа фабричной работы, с застекленными дверцами и вместительной нижней частью для альбомов и «крупногабаритных» книг: гордость отца и по тем временам редкая роскошь.
Вскоре после того, как мы уже прочно «осели» в Харькове, отец стал комплектовать личную библиотеку, которая постоянно им пополнялась в основном за счёт подписных изданий русских, советских и зарубежных классиков, а также различных «однотомников», как правило, новинок советской литературы и книг по искусству и театральному делу. Во время учёбы в школе мне не нужно было идти в библиотеку, чтобы брать там сочинения тех авторов, которых мы «проходили» по русской литературе. Достаточно было протянуть руку и взять с полки книгу Пушкина или Чехова, Лермонтова или Льва Толстого, Некрасова или Гоголя, Маяковского или Горького, Симонова или Шолохова. Приобретал отец, уже специально для меня, и книги авторов, пишущих для детей, — Аркадия Гайдара, Льва Кассиля, Валентина Катаева, Вениамина Каверина, стихи Сергея Михалкова.
Любопытно, что в этой квартире на Гиршмана был паркетный пол из дуба, чудом сохранившийся ещё с довоенных времён. Чтобы содержать его в порядке и чтобы он блестел и имел красивый вид, необходимо было натирать его щёткой со специальной мастикой. В то время ещё не было принято циклевать паркетный пол, т.е. выравнивать его поверхность с помощью специального инструмента — цикли, а затем покрывать лаком. Натирку щеткой делал сам отец, а, когда я подрос, то эту работу, требовавшую значительных физических усилий, выполнял уже я, и получалось у меня вполне прилично, как у заправского полотера.
Хочу рассказать ещё об одной моей обязанности, которую я выполнял по дому. Дело в том, что и отец, и мама курили, так что в доме всегда были недорогие папиросы - «Север», «Шахтерские», «Беломор-канал», реже - «Казбек». Сигареты тогда только входили в «моду». Я не спрашивал отца, с какого времени он начал курить, но знаю точно, когда стала курить мама - с 13 лет: она пару раз рассказывала мне свою историю. Когда произошёл большевистский переворот, а затем началась Гражданская война, маме было всего 11-12 лет. Киев, где она жила, как известно, много раз переходил из рук в руки – Центральная рада, красные, петлюровцы, гайдамаки, немцы, снова петлюровцы, большевики, зелёные, белые, поляки, снова красные... Голод, холод, разруха, так что было не до учёбы в школе. Маме с её младшим братом Марком пришлось жить в селе под Киевом не только без родителей, но и практически без присмотра взрослых, они сами добывали себе продукты, ловили рыбу в озере, готовили на костре, даже бродяжничали. Вот, тогда, летом 1919 года, когда ей было всего 13 лет, она начала курить. Но это «дела давно минувших лет», а тогда, в конце 1940 гг., отец решил «изготавливать» папиросы сам. Как раз в это время в табачных киосках появились в продаже так называемые «гильзы» для папирос — в больших картонных коробках по 100 штук гильз в каждой. Отец где-то раздобыл, как мне помнится, старинное приспособление для набивки гильз табаком, которое называлось «машинкой». Это было несложное устройство с раскрывающейся на две половинки трубочкой и защёлкой. В трубочку закладывали порцию табака, на наконечник трубочки надевали папиросную гильзу и специальным толкателем «набивали» гильзу табаком.
Папироса готова! Отец покупал табак различных сортов, смешивал его в только ему известных пропорциях, а дальше дело передавалось уже мне. Я наловчился и мог за один раз «изготовить» до ста папирос, т.е. пять стандарных пачек. Как я думаю, это выходило гораздо дешевле, чем фабричные папиросы, и, кроме того, как-то улучшало «вкус» этих папирос. А рассказываю я всё это ради одной «изюминки». Хотя многие мои одноклассники и ровестники во дворе уже начинали втихаря от родителей и учителей «покуривать», мне, который просто «купался» в папиросах, самому закурить не хотелось. Не курил я никогда и когда стал взрослым...
Конечно, как каждый ребёнок, я немного верил в сказку, Деда Мороза, Снегурочку и хотел, чтобы на Новый год в нашем доме была настоящая ёлка. Нельзя сказать, что в лесах под Харьковом не вырастали ели, нет, это не так, но их было мало. Поэтому в качестве «ёлки» в домах харьковчан, как правило, устанавливали сосну. Может, это было и не так красиво, как пушистая ёлочка, но стояла она гораздо дольше, чем «натуральная» ёлка. Кстати, на новогодних базарах так и писали на ценниках: «Ёлки из сосны». Поэтому при приближении Нового года начинались особые хлопоты, чтобы вовремя приобрести елочку.
Тем не менее, у нас всегда в доме к празднику была «ёлочка», чаще всего, именно сосенка, которую приносили с рынка или ёлочного базара отец или мама. Отец сбил крепкую крестовину, в которую вставляли лесную красавицу и устанавливали её в углу комнаты. Кроме того, на всякий случай, дерево еще привязывали к батарее парового отопления. А уж украшали ёлку все вместе. Игрушек было мало, в магазине купить их было практически невозможно, поэтому мастерили самодельные из бумаги и ваты, клеили цепи из цветной бумаги, вешали на ветки елки небольшие яблочки, мандарины и конфеты.
Часть 19. Илья Фрейдман и его дочь Юнона
В 16-й части этих воспоминаний о моём детстве я рассказал читателям о лучшем друге моего отца, украинском поэте, писателе и переводчике Игоре Муратове. У отца был ещё один близкий друг, с которым он познакомился несколько позже, чем с Игорем Леонтьевичем. О нём я и хочу рассказать в этой главе. Речь пойдёт об инженере-архитекторе Илье Самойловиче Фрейдмане, директоре харьковской Скульптурной фабрики.
Отец познакомился с ним по работе, ещё будучи заместителем начальника Отдела искусств Облисполкома, но близко они сошлись позже, когда отца назначили художественным руководителем и замдиректора Скульптурной фабрики.
Илья Самойлович был почти на 8 лет младше моего отца, но их связывало много общего - интеллигентность, начитанность, общая эрудиция, твёрдость характера, любовь к искусству, чувство юмора.
По образованию Илья Фрейдман - инженер-архитектор. Его женой была пианистка Елена Стефановна Каражеляскова, имеющая польско-болгаро-украинские корни. В молодости Елена считалась одной из самых красивых женщин Харькова, имела ошеломляющий успех у мужчин и её внимания добивались многие представители местной богемы. По легенде, среди её страстных поклонников был даже известный композитор, «король танго» Оскар Строк. Но Елена отдала своё сердце талантливому архитектору, красавцу Илье Фрейдману.
В июле 1933 года, в Харькове, у них родилась дочь, которую назвали Юноной. Имя ей выбрал отец — в честь древнеримской богини, супруги Юпитера и матери Марса, считавшейся защитницей Рима. Вообще-то отец очень ждал сына, но, как рассказывала сама Юнона, «родилась я, наверное поэтому с мужским характером на всю последующую жизнь».
Илья Самойлович рассказывал моему отцу о своих невесёлых «приключениях» во время войны. Летом 1941-го года, когда немцы приближались к Харькову, он отправил семью к родственникам в Пензу, а сам занимался эвакуацией харьковских предприятий, их оборудования и персонала, на Восток. Илья находился в городе практически до входа в него немецких войск. Выехать со всеми ему по какой-то причине не удалось, поэтому пришлось уходить из города самостоятельно, пешком. Когда Илья добрался до Пензы, то Юнона в обросшем, грязном и хромом мужчине с тележкой сразу даже не признала отца. Илью Самойловича командировали в Барнаул на строительство военного завода, но везти туда семью он побоялся, поэтому оставил Елену и Юнону у знакомых в Новосибирске. Однако сибиряки приезду «гостей», мягко говоря, не обрадовались. Продуктов практически не было, доедали то, что осталось ещё с Пензы, а потом искали очистки на помойках, варили баланду. Так пережили зиму. Весной им выделили небольшой участок земли под огород. Там они стали выращивать овощи, что позволило как-то решить вопрос с продовольствием.
В сентябре 1942 года мама отправила Юнону в школу. Как и другие школьницы, по ночам она укладывала в ящики артиллерийские снаряды на военном заводе, а утром отправлялась в госпиталь — читать почту и стихи раненым бойцам Девочка делала это так проникновенно, что получала в награду аплодисменты и улыбки. «Наверное, именно тогда я и поняла, чему посвятить свою жизнь - стать актрисой”, - рассказывала позже Юнона.
В августе 1943 года Харьков был освобождён от немецкой оккупации. Город лежал в руинах, и Илью Фрейдмана, опытного инженера-архитектора, вызвали на восстановление города. Уезжая в Украину, он пообещал забрать семью при первой же возможности. Однако Елене и дочке снова пришлось некоторое время пожить без отца, пока не пришёл от него вызов. Они возвращались в родной город вместе с харьковским театром русской драмы, который был в 1941 году эвакуирован, но продолжил работу на сценических площадках Улан-Удэ, Хабаровска и Иркутска. Во время долгой дороги домой Юнона познакомилась с артистами театра и даже по вечерам читала им стихи. На неё обратил внимание главный режиссер театра Александр Григорьевич Крамов, народный артист СССР. Позднее, уже в Харькове, он приглашал её на детские роли в спектаклях театра и давал ей первые уроки актерского мастерства. А значительно позже он же порекомендовал заканчивавшей школу девушке поступать в столичный театральный вуз.
Когда мой отец в 1948 году познакомился с Ильёй Самойловичем поближе, а затем они подружились, то вскоре стали дружить и семьями. У Фрейдманов была шикарная по тем временам трёхкомнатная квартира в центре города. Два или три раза родители брали меня с собой к ним на какие-то семейные или советские праздники. Многого я не запомнил, разве что очень красивое фортепиано, на котором прекрасно играла Елена Стефановна, и замечательную библиотеку, собранную библиофилом Ильёй Самойловичем. Юнона была старше меня ровно на пять лет, почти день в день, а в детстве такая разница в возрасте играет существенную роль.
Запомнились её длинные косы с бантами, а в общем я её очень стеснялся, сказывалось, видимо, еще и «раздельное» воспитание в мужской школе. Дома Юну все обожали и баловали, особенно отец, который души не чаял в дочке, с каждым годом становившейся все краше и краше. Однако семья в целом никогда не была для Ильи на первом месте, работа была для него почти всем. Поэтому, как мне казалось, атмосфера у них в доме была какая-то напряженная.
Несколько раз я слышал от родителей, что у Фрейдманов растёт очень талантливая девочка и что она будет хорошей драматической актрисой, у неё есть для этого все задатки. Забегая немного вперёд, расскажу: когда Юнона с первой попытки поступила в московский театральный вуз, мои родители тепло поздравили Илью и Елену с успехом дочери и пожелали ей новых творческих достижений.
В 1949 году, когда Юне исполнилось 16 лет и надо было получать паспорт, то обычно её веселый отец, серьезно посмотрев на дочь, сказал, что ей нужно сменить фамилию на мамину девичью и взять национальность, как у мамы. Хорошо известно, что в 1949-м по стране прокатилась мутная волна антисемитизма: под видом борьбы с «безродными космополитами» начались гонения на евреев. Илья Самойлович небезосновательно опасался, что у дочери из-за его фамилии творческого будущего может и не быть. Так еврейка Юнона Фрейдман стала украинкой Каражелясковой.
А Илья Самойлович оказался одним из немногих евреев в городе, которого в то страшное время не исключили из партии. Возможно, учли его заслуги по восстановлению одесского оперного театра, многих зданий в родном городе, сооружение комплекса «Стеклянная струя» в Харькове и других важных объектов.
В 1951 году Юнона, по совету А.Г.Крамова, решила поступать в Высшее театральное училище имени М.С.Щепкина в Москве, знаменитую «щепку». На вступительных экзаменах она прочитала «Зою» Маргариты Алигер и отрывок из «Анны Карениной» Льва Толстого. И её сразу зачислили с условием похудеть и избавиться от украинского акцента.
После завершения учебы в училище в 1955 году талантливой выпускнице предложили работу не только в Харьковском театре русской драмы им. Пушкина, но и в одном из московских театров. Родители были счастливы, что дочь снова будет рядом с ними. Но судьбе было угодно, чтобы всё произошло иначе. Юнона вышла замуж за своего однокурсника Всеволода Платова. Вскоре молодые люди уехали в Татарию, став актерами Казанского драматического театра. Кто-то из местных режиссеров заметил, что у неё труднопроизносимая и слишком длинная фамилия — Каражеляскова. Тогда актриса взяла себе псевдоним и приобрела известность уже как Юнона Карева.
Но крепкого брака с Севой Платовым не получилось. Вскоре супруга пригласили на работу в Москву. Он уехал, а Юнона осталась служить в казанском театре. Вторым мужем актрисы стал режиссер Станислав Говорухин. Они познакомились, когда Станислав работал на местном телевидении в Казани. Как вспоминал С.Говорухин, он практически украл свою жену прямо со сцены. В 1961 году у пары родился сын Сергей.
А вскоре после этого Говорухин уехал в столицу на учебу во ВГИК. Семейная жизнь разладилась, и пара рассталась. Однако Карева и Говорухин сохранили дружеские отношения. А в 1979 году Говорухин даже пригласил бывшую супругу в свой фильм «Место встречи изменить нельзя», в котором она сыграла роль Галины Желтовской, гражданской жены Груздева. По иронии судьбы, эта дебютная роль в кино стала для Юноны самой известной её ролью в кинематографе.
Актриса снялась ещё в четырёх картинах, но успеха они ей не принесли. Зато в Казанском драмтеатре им. В.И.Качалова Юнона Карева была «примой», пользовалась необыкновенной любовью зрителей, казанские театралы ходили «на Кареву». Юнона Ильинична получила почётные звания «Заслуженная артистка Республики Татарстан» и «Заслуженный деятель искусств РФ», прослужив в казанском театре 37 лет, до 1992 года. Еще в 1971 году Юнона Карева набрала свой первый курс в Казанском театральном училище, а затем выпустила целую плеяду великолепных актеров, среди которых знаменитая Чулпан Хаматова.
В конце 2011 года сын Каревой — известный кинорежиссёр, сценарист, продюсер и писатель Сергей Говорухин скончался от инсульта. Смерть сына подкосила актрису, и 27 мая 2013 года её не стало. Тело Юноны Каревой, умершей в Казани, согласно её завещанию, кремировали, а урну с прахом захоронили в могиле сына на Троекуровском кладбище в Москве.
Но вернемся к рассказу об Илье Самойловиче Фрейдмане. В конце 50-х — начале 70-х годов прошлого века он продолжил трудиться на Харьковской государственной скульптурной фабрике, участвовал в проектировании и установке ряда объектов в Харькове и области, в том числе памятников выдающимся землякам. Так, в 1956 году в г. Чугуеве Харьковской обл., на родине художника И.Е.Репина, в торжественной обстановке был открыт памятник знаменитому живописцу. Памятник изготовили на Скульптурной фабрике по проекту выдающегося советского скульптора Матвея Манизера, автора памятника Т.Г.Шевченко в Харькове, а также известного харьковского архитектора Бориса Клейна и инженера-архитектора Ильи Фрейдмана. Матвей Манизер взял за основу известный автопортрет Репина 1887 года. Бюст был установлен на постаменте из чёрного лабрадорита, внизу которого удачно вмонтированы неизменные атрибуты художника – палитра и кисти, выполненные из бронзы.
Авторы памятника выдающемуся украинскому педагогу Антону Макаренко — харьковский скульптор Михаил Овсянкин, архитектор Эдуард Черкасов и инженер Илья Фрейдман. Памятник был открыт в 1969 году, в сквере напротив главного входа в ЦПКиО им. Горького. В нижней части постамента изображены фигуры героев произведений Макаренко «Педагогическая поэма» и «Флаги на башнях». В октябре 2011 года памятник был демонтирован под предлогом переноса на территорию завода «ФЭД», который был создан в 1927 году на базе небольших мастерских Детской коммуны им. Ф.Э.Дзержинского, руководимой А.С.Макаренко.
Илья Самойлович сыграл определённую роль и в мой судьбе. Когда я после окончания школы поступал в Политехгический институт, то отец попросил своего друга, как инженера, порекомендовать, на какой факультет мне лучше поступать. Илья Самойлович посоветовал совсем непрестижный машиностроительный факультет. Но я никогда не жалел, что учился именно там, и был благодарен другу отца за хороший совет.
Когда в 1955 году мой отец ушёл из жизни, то на прощании со своим другом Илья Самойлович произнес очень тёплую, прочувствованную речь. После смерти мужа мама до своего отъезда в Ленинград в 1966 году поддерживала связь с Ильёй Фрейдманом и его женой Еленой.
Илья Самойлович Фрейдман умер после продолжительной болезни в 1975 году, в Харькове. Похоронен на Харьковском кладбище №2.
Часть 20. И снова о делах театральных...
Во второй половине 1949 года в судьбе отца произошёл новый поворот. Правительством Украины было принято решение на базе украинского передвижного музыкально-драматического театра им. М.Л.Кропивницкого и творческого состава так и не открывшегося театра юного зрителя (ТЮЗ, см. часть 8), создать новый - Харьковский областной драматический театр. Возглавить его было предложено моему отцу, и он согласился, хотя отлично понимал, какие трудности его ожидают. Ведь театр оставался частично передвижным и должен был по-прежнему обслуживать сельское население области. А материальная поддержка театра со стороны государства не предусматривалась. Газета «Правда Украины» сообщила о том, что в театре будут две труппы (русская и украинская): пока одна будет на выезде в районах области, другая будет давать спектакли в городе. Забегая немного вперёд, отмечу, что осуществить такой план в полном объёме так и не удалось по ряду причин.
Открытие нового театра состоялось в августе 1949 года спектаклем «Дети солнца» по пьесе М.Горького и было приурочено к годовщине освобождения Харькова от немецких захватчиков. Новый театр на первых порах работал в клубах и домах культуры, а после завершения основных ремонтных работ получил свою постоянную «прописку» в здании на ул. Свердлова 18, (ныне ул. Полтавский шлях) и мог теперь не только давать выездные спектакли, но и показывать свои работы взыскательным харьковским зрителям.
Главным режиссером театра короткое время работал А.Глаголин, а затем на эту должность был назначен опытный режиссер Леонид Романенко.
При создании театра был учтён не только негативный опыт театра им. Кропивницкого, но и позитивный опыт фронтовых концертных бригад, которыми руководил отец в период войны. Основой любого театрального коллектива является его труппа. Вопросу создания работоспособного творческого коллектива отец уделял особое внимание. Заметим, что творческий состав довольно часто менялся: работа в передвижном театре, связанная с постоянными разъездами и бытовыми неудобствами, была нелегкой.
Основой труппы стали актеры передвижного театра и «неродившегося» ТЮЗа: заслуженная артистка УССР Мария Донская, Петр Макаренко, Павел Крамчанинов, Жанна Савченко, Ольга Шабельник, Полина Куманченко, Людмила Прудкина и другие.
Затем в труппу Областного театра вошли выпускники Харьковского театрального института (ХТИ): Е.Ф. Лицканович, Ф.И. Александрин, В.И. Педченко, Б.Д. Болховитинов и другие, которым лишь предстояло себя проявить. Осенью 1950 года театр отправился в первую гастрольную поездку по городам Донбасса. Кроме уже упомянутого спектакля «Дети солнца», зрители увидели постановки «Под каштанами Праги» К. Симонова, «Люди, будьте бдительны!» по роману Ю. Фучика, детский спектакль «Девочки» В. Пановой.
Работа в Областном театре была очень сложной: не получая дотации от государства, театр должен был существовать на самоокупаемости. Всё это осложнялось тем, что театр не только играл на стационарной сцене в городе, но и постоянно ездил по области. Нужно было оплачивать транспорт, гостиницы, суточные и т.п. Но отец как-то умел «сводить концы с концами», не забывая о творческой работе, подборе репертуара, актёров, режиссёров, художников. Особое внимание отец уделял репертуару театра, в котором были как спектакли русской и украинской классики, так и современные «идеологически выдержанные» пьесы, в том числе и харьковских авторов.
Во втором сезоне (1950/1951 гг.) в репертуаре появились спектакли по пьесам «Семья» И. Попова (о семье Ульяновых), «Безталанна» И. Карпенко-Карого, «Калиновий гай» А. Корнейчука. Оформляла спектакли молодая талантливая художница Галина Фисан, применившая портативные декорации, соответствующие «полевым условиям». А условия и правда были нелёгкими, поскольку даже к октябрю 1951 года, то есть к началу третьего сезона (1951/1952 гг.), долгожданный ремонт крыши здания театра всё ещё не был завершен. Поэтому основной задачей театра оставалось культурное обслуживание сельского населения области. Помню, как отец рассказывал, что только за один сезон театр показал 150 спектаклей, из них 65 – для детей. Сцена театра стала местом, где молодые актёры, режиссёры, художники пробовали свои силы и оттачивали своё мастерство. Вместе с тем, за относительно короткое время в труппу театра влились уже опытные актёры, пришедшие из других театров, в том числе Агнесса Столярова, Наталья Богомолова, Григорий Бескаравайный, Мария Кривуляк и другие.
Ещё раз подчеркну, что материальное и финансовое положение Областного театра оставалось сложным: у него, как и у его предшественника, театра им. Кропивницкого, не было своего автобуса, и по районам области часто приходилось передвигаться на грузовике, ночевать в случайных местах (например, на полу в библиотеке). Доводилось сталкиваться и с нежеланием местных властей обеспечивать актерам условия для жизни и творчества.
И, тем не менее, иногда премьеры в Областном театре становились в Харькове маленькими сенсациями. Так, сатирический спектакль «Дорога мамочка» по пьесе харьковского драматурга Ивана Багмута с Ольгой Шабельник в главной роли почти всегда шёл с аншлагами.
Зрители одобрили и удачный спектакль по пьесе А. Афиногенова «Машенька», поставленный выпускником режиссерского факультета ХТИ Всеволодом Цветковым. Главную роль в спектакле прекрасно исполнила Агнесса Столярова.
В конце 1954 года театр был участником республиканского смотра передвижных театров, не ударив лицом в грязь и показав, что его работы за несколько последних лет («Таня», «Сильные духом», «Наймичка» и др.) не только заслуживают похвалы, но и поддерживаются в хорошем состоянии.
Когда папа начал работать в Областном театре, я стал там частым «гостем». Конечно, я не только пересмотрел в театре весь репертуар, но и познакомился со многими актёрами, режиссерами и работниками производственных цехов — костюмерного, декорационного, парикмахерского. Мне было всё интересно: и как делаются парики, и как строятся декорации, и как актёр преображается в гримёрной. Два раза я ездил с актерами на выездные спектакли в районы Харьковской области, так что знаком с условиями работы передвижного театра не понаслышке. Запомнилась поездка в Золочевский район со спектаклем «Доки сонце зійде, роса очі виїсть» по пьесе М. Кропивницкого, поставленный режиссером Л. Романенко. Играть спектакль актерам пришлось в каком-то полуразрушенном клубе, который гордо назывался Домом культуры. Там не было ни гримёрных, ни помещений для переодевания, даже стульев, чтобы присесть и передохнуть в антракте. Но артисты мужественно переносили все трудности и несли искусство «в массы».
А следующий, 1950-й, год стал знаковым для моей мамы, актрисы Татьяны Любиной-Либаковой. После вынужденного 9-летнего перерыва, вызванного войной и послевоенной неустроенностью, она поступила на службу в Харьковский театр русской драмы, незадолго до этого, к 150-летию со дня рождения великого поэта, получившего имя А.С.Пушкина.
Маме было в это время уже 44 года, начинать карьеру в таком возрасте было явно не перспективно, поэтому мама согласилась играть небольшие роли. Тем не менее, она вновь занималась любимым делом, дышала воздухом кулис, общалась с близкими по духу людьми, ездила с театром на гастроли в города Украины и России.
Она проработала в театре им. Пушкина 16 лет, до 1966 года, пока не ушла на пенсию. Приняла участие в создании многих спектаклей театра, в том числе «Много шума из ничего» по комедии Шекспира, «После разлуки» по пьесе братьев Тур, «Последняя жертва» по драме А. Островского, «Иркутская история» по пьесе А. Арбузова и многих других.
Я же продолжал учиться в пятом классе школы. Из новых предметов у нас были английский язык и ботаника. Если в начальной школе мы учили английский факультативно, после последнего урока, раз в две недели, а родители добровольно собирали небольшие суммы на оплату гонорара учительнице Елене Владимировне, то теперь иностранный язык был уже в «сетке» расписания и всё было «по правилам». Ботанику у нас преподавала молодая учительница биологии, имя и отчество которой я, к сожалению, забыл, но самоё её помню неплохо. Она всегда очень ласково называла элементы растений. На уроках, когда она рассказывала нам по плакатам очередную тему, то как-то нежно касалась картинки указкой и говорила: «корешок, стебелёк, почечка... листочек...».
Любопытно, что в конце пятого класса нам предстояло сдавать уже пять экзаменов. К таким же четырём — письменные и устные по русскому и по арифметике, как и в четвёртом классе, прибавился и пятый экзамен - ботаника. И снова — солнечный майский день, празднично выглядевший класс, к столу учителя приставлен стол для ассистента, а оба стола накрыты скатертями. На них — огромные букеты душистой сирени и красных пионов в стеклянных банках. Я сдаю экзамен одним из первых. Подхожу к столу, беру билет... Всё понятно: несложный вопрос про хвойные растения. И вдруг ассистент, учительница химии Ирина Ивановна, решила «прощупать» отличника и задаёт дополнительный вопрос «на засыпку»: «Расскажи-ка нам, Заир-Бек, для чего осенью обрезают деревья и кустарники?» А я как-раз недавно прочитал в журнале «Пионер» статью, где рассказывалось про «точку роста» у растений. Поэтому и смог ответить на вопрос ассистента, получив на этом экзамене «пятерку», а также очередную, уже за пятый класс, похвальную грамоту в свою «коллекцию».
Часть 21. История с географией
Вскоре после окончания экзаменов в пятом классе я снова уехал «на брега Невы», где провёл свои очередные чудесные ленинградские каникулы. Моя жизнь в гостях у бабушки и дедушки пополнилась ещё одним очень приятным моментом: совсем недалеко от ДВС, на стрелке Крестовского острова, было, наконец, завершено строительство огромного стадиона им. С. Кирова, самого большого в СССР и одного из самых больших в мире, вмещающего до 100 тысяч зрителей. Как и многие мальчишки, я увлекался футболом, следил за ходом чемпионата СССР, знал многое о командах и их игроках, «болел» за харьковский «Локомотив». А тут такая радость: Большой футбол пришёл почти домой! Торжественное открытие стадиона состоялось 30 июля 1950 года матчем ленинградских команд, а потом матчи проходили уже каждую неделю, а иногда и чаще. Для школьников на стадионе было выделено несколько секторов, а детские билеты стоили фантастически дёшево — 1 рубль. Конечно, я не пропускал ни одного футбольного матча ни в 1950 году, ни в последующие годы, пока ездил летом в Ленинград.
Но всему приходит конец, и каникулам — тоже. 1 сентября 1950 года начался новый учебный год, и я пошел уже в шестой класс. Одним из первых уроков была география. И какой же был для всех нас неприятный сюрприз, когда после милейшего Макара Филипповича Красникова, который был у нас учителем географии в пятом классе, к нам пришёл на первый урок суровый и неулыбчивый Иосиф Маркович Локшин.
Обращаясь к классу, он тогда сказал (до сих пор помню его интонацию и акцент): «В этом гаду... я у вас... буду прэ-пода-вать... гэографию... Что за смешок?!». В шестом классе мы стали изучать уже серьёзный предмет — экономическую географию зарубежных стран: промышленность, сельское хозяйство, добычу полезных ископаемых, транспорт, торговлю и т.п. Иосиф Маркович обязал нас, в отличие от Макара Филипповича, завести тетради или альбомы по географии, рисовать в них контуры стран и континентов, наносить на них основные города, важные объекты, промышленные и сельскохозяйственные регионы. Он широко использовал работу с контурными картами. В общем, игра в географию закончилась, началась настоящая учёба.
Забегая немного вперёд, отмечу, что потом, с 8-го класса, Иосиф Маркович был у нас классным руководителем, преподавал физику и астрономию, и оказался совсем не таким суровым. А, может, просто мы повзрослели к 8-му классу и стали иначе смотреть на жизнь? В любом случае, кто хотел, мог хорошо знать географию. А я дополнительно поднаторел в этой науке, так как всерьёз в школьные годы собирал коллекцию почтовых марок и хорошо разбирался, на каком континенте или острове расположена та или иная страна, какое у неё государственное устройство, какая валюта, природа, промышленность, кто правители и герои. В жизни пригодилось.
Как-то мои американские родственники написали мне, что они собираются в отпуск в Доминиканскую республику, то есть на остров Гаити. По этому поводу вспомнилась «географическая» песенка из моего детства:
На острове Гаити жил негр Тити-Мити,
Жил негр Тити-Мити и попугай Ке-Ке...
Кстати, в детстве мы пели немного не так: «на острове Таити». Уже много позже, посмотрев картины Гогена, я понял, что на острове Таити живут совсем не негры, что в песне – ошибка, и речь должна идти об острове Гаити, где, действительно, обитают негры, потомки чернокожих рабов из Африки. А остров, на котором расположены Доминиканская республика и государство Гаити, так и называется: «остров Гаити», а раньше он назывался Испаньола, и открыл его сам Христофор Колумб.
Кровавую драму, которая разыгралась на острове Гаити, согласно песенке, позже, думаю, читатели сами хорошо помнят. Но птичку жалко, попугай-то тут причём?
Из других полузапрещённых песен из детства, в которых упоминались «экзотические» географические названия, вспоминается очень популярная ныне песня «В кейптаунском порту» и её варианты «В неапольском порту» и даже «В рейкьявикском порту». А еще звучащий со старой, «заезженной» пластинки неповторимый голос Александра Вертинского: «В бананово-лимонном Сингапуре, пуре...» И для любопытного мальчишки было интересно найти на карте в атласе по географии и остров Гаити, и южноафриканский Кейптаун, и далёкий Сингапур. Такая, вот, история с географией...
В шестом классе мы начали изучать новую дисциплину - «История средних веков» по классическому учебнику проф. Косминского, в котором рассказывалось не только об основных событиях средневековой истории, но и о культуре, быте и нравах средневекового общества.
У нас была неплохая учительница истории, но мы не знали, кто преподавал эту дисциплину в двух параллельных классах, а всего у нас было четыре параллельных класса — от «а» до «г». Уже позже стало известно, что ещё одним учителем истории в нашей школе с 1950/51 учебного года работает Григорий Маркович Донской, позже ставший легендарной личностью. Но все по порядку.
Григорий Донской, сын расстрелянного в 1937 году «врага народа», ушёл добровольцем на фронт, был тяжело ранен, стал инвалидом войны. После демобилизации из армии Григорий поступил на истфак Харьковского университета, во время учёбы в котором написал несколько научных работ по истории средних веков, а его доклады на студенческих научных конференциях были отмечены призами. Однако, после окончания учёбы в 1950 году, по доносу сокурсника, который утверждал, что Григорий якобы «аполитичен» и вообще «враг народа», ему не разрешили продолжить учёбу в аспирантуре. С большим трудом ему удалось устроиться учителем истории в нашу 82 МСШ и всего на треть ставки.
Во второй половине 1950-х годов коллега Донского, учительница истории 131-й харьковской школы Екатерина Агибалова, предложила ему стать соавтором школьного учебника по истории средних веков.
Хотя сначала он даже отказывался, но в дальнейшем совместная работа учителей оказалась настолько удачной, что стала победителем Всесоюзного конкурса учебников по истории для средних школ. Их учебник «История средних веков» для 6 класса был признан лучшим среди 14 представленных на конкурс работ и был удостоен первой премии. Всего их учебник выдержал более 25 переизданий. За первые тридцать лет с начала публикации учебника он дважды в корне перерабатывался авторами. Кроме СССР, этот учебник издавался и в «социалистических» странах, а в 1973 году Е.Агибаловой и Г.Донскому за него была присуждена Госпремия СССР в области науки и техники. Это был первый случай в Союзе, когда наградой такого уровня удостоены школьные учителя. Вот, такая история произошла с учебником истории для 6-го класса и его авторами.
Когда в главе 18 этих очерков я рассказывал о своих товарищах, живших в одном подъезде со мной, в доме №17 по ул. Гиршмана, то вскользь упомянул и о Боре Сивере. В младших классах Боря учился в 89-й школе, на Совнаркомовской улице. После того, как он окончил пятый класс, его родители по какой-то причине решили перевести его в 82-ю школу.
Так Боря оказался не только в нашем классе, но и стал моим соседом по парте. С тех пор у нас завязалась с ним крепкая мальчишеская дружба, длившаяся вплоть до окончания нами школы, когда наши дорожки разошлись. Но это произошло ещё не скоро, только через пять лет, а пока... Мы были ровесниками, и у нас с Борей было много общих интересов: оба любили читать, рисовать, фантазировать, собирали марки, интересовались футболом, сочиняли ребусы и... шифры.
В книге Якова Перельмана «Живая математика» мы с Борей вычитали про тайную переписку подпольщиков. Там рассказывалось о том, как вести переписку по этому способу с помощью специальной «решетки», т.е. картонного квадратика с прорезанными в нем окошечками. Мы попробовали и нам это понравилось, тогда стали искать описания шифров в других книгах. В рассказе Артура Конан Дойла «Пляшущие человечки» мы с Борей обнаружили шифр, который посторонний человек может принять за детские рисунки. В романе Роберта Стивенсона «Остров сокровищ» прочитали про шифр, которым пользовались жестокие пираты. Тогда нафантазировали себе, что мы — члены какого-то тайного общества, борющегося за справедливость, наши имена Боб Норд и Ян Зак, и нам нужен надёжный шифр для переписки. Мы с Борей чуть ли ни каждый день придумывали новые шифры, доводя их, как нам казалось, до «совершенства». Борин папа, Леонид Борисович Сивер, работавший инженером-технологом на Харьковском плиточном заводе, знал идиш и немного иврит, что, конечно, в те времена не афишировалось. Он по секрету познакомил нас с основами еврейской письменности. Мы тут же подхватили интересные идеи, развили их и стали писать справа налево, с огласовками, объединяя две-три буквы в один знак и используя прочие премудрости. Когда после окончания 6-го класса мы разъехались на каникулы, я - в Ленинград, а Боря — к родственникам в Красную поляну на Кавказе, то все лето мы с ним переписывались шифром.
Слава богу, что наши письма не попали «куда надо», а то нам бы несдобровать. Любопытно, что наш вундеркинд и лучший математик Виталик Васильковский по кличке «Вася», о котором я уже несколько раз упоминал выше, нашёл оброненный Борей листок с небольшой запиской на нашем «супер-шифре» и расшифровал текст. Как он это сделал, так и осталось тайной, которую унёс с собой в могилу: он трагически погиб в горах ещё в очень юном возрасте...
После окончания школы наши с Борей «дорожки» разошлись: я поступил в Политехнический институт, а Боря — в Харьковский университет на геолого-географический факультет. Виделись мы с ним в те годы очень редко, к тому же он переехал из дома №17 на улице Гиршмана: простояв много лет в очереди на жильё, их семья в 1956 году наконец получила двухкомнатную квартиру в районе новостроек. После окончания университета многие годы Боря мотался по Союзу с рюкзаком за плечами, работая в геологических партиях на Востоке страны. Вернулся в Харьков, а, когда появилась возможность, в середине 1980-х гг. уехал в Израиль. Жил в Хайфе, к сожалению, уже давно не отвечает на мои письма...
Часть 22. Лиля Тимофеенко
Я уже рассказывал читателям о друзьях отца, в частности, о его лучшем друге, поэте и писателе Игоре Муратове и его очаровательной жене Наташе, а также об архитекторе и инженере Илье Фрейдмане, его супруге красавице Елене и дочери Юноне. Была и у моей мамы, актрисы Татьяны Либаковой, или как все её называли, Тины Яковлевны, ближайшая подруга — актриса Харьковского государственного украинского драматического театра им. Т.Г.Шевченко Елена Тимофеенко. Впрочем, никто, практически, её и не знал, как Елену, она была известна, как Лиля. Это имя «приклеилось» к ней с детства, да так и осталось на всю жизнь.
Елена Аркадьевна Тимофеенко родилась 26 мая 1924 года в г. Юзовке (ныне - Донецк), в семье, не имеющей никакого отношения ни к театру, ни к искусству вообще. Но Лиля с детства хорошо пела, танцевала, читала стихи, обладала эффектной внешностью — стройная блондинка с голубыми глазами - и мечтала стать «артисткой». Сразу осуществить свою мечту помешала война. Тем не менее, творческий путь 17-летней Лили начался в начале войны: она выступала в военных госпиталях с концертами для раненых бойцов. Затем волею судьбы Лиля Тимофеенко, выпускница актерской студии Сталинского (Донецкого) музыкально-драматического театра, в 1944 г. оказалась в Харькове. К этому времени Харьковский украинский театр им. Шевченко уже возобновил работу в родном городе, вернувшись из эвакуации в Киргизию. И Лиля сразу же поставила себе цель - стать актрисой этого театра. Вначале не всё шло гладко. После прослушивания на художественном совете театра Лиле предложили некоторое время поработать в костюмерном цехе, но при этом дали возможность проявить себя сначала в массовке. Приняв такое условие, Лиля с увлечением взялась за работу и пропадала за кулисами с раннего утра до позднего вечера.
Когда дождалась назначения на маленькую эпизодическую роль, была безмерно счастлива. С каким благоговением она вспоминала свой первый выход на сцену в окружении актеров прославленной труппы. «Я не верила своим глазам, — рассказывала Елена Аркадьевна, — что рядом со мной играют такие мастера, как Марьян Крушельницкий, Даниил Антонович, Лидия Криницкая и Валентина Чистякова. Когда недосягаемые мечты становятся реальностью, то относишься к этой реальности особенно трепетно». В 1947 году режиссёр Бенедикт Норд поставил спектакль по пьесе М.Горького «Егор Булычов и другие», а роль Шуры поручил Лиле. Премьера была приурочена к 25-летнему юбилею театра, а через четыре года на Декаде украинского искусства в Москве этот спектакль имел грандиозный успех у столичной публики и был высоко оценен критикой, в частности, отмечалось исполнение роли Шуры молодой артисткой Тимофеенко.
Знакомство моей мамы с Лилей произошло примерно в 1948 году, когда Елена Аркадьевна занимала уже определенное положение в театре. Несмотря на большую разницу в возрасте, 18 лет, у них было много общего: любовь к театру, эрудиция в вопросах истории, литературы, искусства, прекрасное чувство юмора. Они могли часами беседовать о премьерах в харьковских театрах, о гастролях, о новых актерах, поступивших в театры, о новинках литературы и драматургии. А каким блестящим рассказчиком была Лиля! Сколько знала актерских баек, анекдотов, сплетен. Куда же без сплетен и слухов в актерской среде? А как замечательно рассказывала она эти театральные байки: с каким юмором, по «ролям», казалось, что просто видишь «героев» этих рассказов. Некоторые из них запомнились особенно ярко. Так, в 1948 году шевченковцы начали репетировать спектакль по пьесе братьев Тур «Софья Ковалевская», главную роль в котором играла Валентина Чистякова. По замыслу режиссера Леонтия Дубовика в спектакле была сцена, где «королева математики» Ковалевская читает лекцию по теории функций в Стокгольмском университете. Режиссер решил повести артистов на «экскурсию» в Харьковский университет, чтобы они своими глазами увидели, как проходит лекция по математике. Интересными были разговоры актеров после посещения этой лекции. Обсуждалась, к примеру, такая деталь: «Профессор два часа читал лекцию, исписал формулами две доски, а потом всё это оказалось равным нулю!». А когда в 1955 году в театре им. Шевченко стали репетировать «Гамлет» Шекспира, кстати, впервые на украинской сцене, то на главную роль был приглашён из Львова заслуженный артист УССР Ярослав Геляс.
На одной из репетиций этого спектакля художественный руководитель театра, народный артист СССР А.И.Сердюк рассказывал актёрам о философском смысле образа Гамлета. Встаёт Я.Геляс и, обращаясь к корифею украинской сцены, говорит: «Ну, що ви кажете, шановний Лесю Iвановичу? Ну, яка така фiлозопiя? Хто це такий Гамлет? Гамлет — це молодий, красивий хлопчик, котрий вийшов на сцену, темпераментно розсказав свою роль, повернувся та пiшов. А вы кажете «фiлозопiя»!».
Для Елены Аркадьевны, как казалось со стороны, не составляло особого труда сделать даже небольшую роль в спектакле настолько выразительной, что уже назвать эту роль «маленькой» никому и в голову не приходило. Но за каждой такой ролью стояла огромная работа актрисы. Творческие озможности Лили Тимофеенко, как актрисы, выходили за рамки какого-то одного амплуа. Народный артист СССР Леонид Тарабаринов восхищался её сценической свободой и непосредственностью никогда не повторяющихся образов, подчеркивая: «Она и в жизни, и на сцене всегда непредсказуема! У её персонажей никогда не бывает одного и того же настроения, заученного на всю сценическую историю спектакля».
И просто удивительно, что актриса с таким талантом не была отмечена никакими наградами или почетными званиями, её практически не приглашали на киносъёмки. Забегая немного вперед, скажу, что за почти семьдесят творческих лет своей жизни она только два раза снималась в кино, причём «разрыв» в съёмках составил три десятка лет! Первый раз это было в далеком 1956 году. В кинокомедии «Она вас любит», снятую на студии «Ленфильм», Лиля сыграла небольшую, но очень яркую роль Ирины, жены фотографа Павла. Супруги подкладывают в письмо персонажа Георгия Вицина, недотепы Канарейкина, фото красавца, эстрадного певца и любимца женщин Вадима, роль которого исполнил Александр Ширвиндт, кстати, это был его дебют в кино.
Следующая встреча с кинематографом состоялась у Лили только через 30 лет, в 1987 году. В фильме-спектакле «Берёзовая ветка» по пьесе Юрия Висбора она сыграла небольшую роль Любови Воеводиной, актрисы местного театра, сестры главного героя Короткевича. И это, к сожалению, всё...
По ряду личных причин, а также из-за неудовлетворенности работой и невостребованности в театре в должной степени, Лиля в 1960 году уехала в Крым, где служила актрисой Севастопольского театра им. Луначарского. Но и там её творческая жизнь сложилась не очень удачно, и Лиля Тимофеенко в 1965 году вернулась в Харьков, в ставшую ей родной труппу шевчековцев.
После отъезда в 1966 году моей мамы, Тины Либаковой, в Ленинградский ДВС, дружба с Еленой Аркадьевной не прервалась, и она была частым гостем уже у нас, моей жены Риммы и меня, вплоть до нашего отъезда на ПМЖ в Германию в 1995 году. А мы с супругой старались не пропускать премьер шевченковцев, особенно тех, где играла Лиля. Любимица харьковской публики никогда её не разочаровывала. Пожалуй, просто невозможно назвать какой-либо спектакль, роль Лили в котором была бы неудачной. Вместе с тем она сокрушалась о том, что её кандидатуру каждый раз вычеркивали из списков на присвоение почётных званий: к 50-летию театра в 1972 году, а затем и к 60-летию, которое отмечалось в 1982 году.
А какой замечательный сценический образ бабы Щепки она создала в спектакле «Мельница счастья» по пьесе Виктора Мережко, поставленный к юбилею театра в 1982 году.
Сколько восторженных откликов зрителей и театральных критиков вызвала роль «дедушки на прокат», не встающего с инвалидной коляски два акта и неожиданно, пугая окружающих, вдруг вспоминающего старую солдатскую песню, в спектакле «Моя профессия — синьор из высшего общества» по пьесе итальянских драматургов Джулио Скарниччи и Ренцо Тарабузи. С этой ролью было много интересного. Лиля получила её не по режиссерскому распределению ролей, а подав на неё «творческую заявку», т.е. как «самовыдвиженец». И режиссёры не ошиблись, дав Лиле попробовать себя в этой необычной роли. Любопытный эпизод наблюдал я в антракте этого спектакля, когда зрители стали искать среди фотопортретов артистов театра им. Шевченко, вывешенных в фойе, фотографию актёра Тимофеенко, фамилию которого они прочитали в программке, но не находили фото в галерее.
Можно было без конца восхищаться лилиной энергией, силой воли, оптимизмом, доброжелательностью. Будучи уже немолодой женщиной, она, тем не менее, очень следила за собой, за своим внешним видом, уделяла большое внимание здоровью. Занималась гимнастикой, соблюдала строгую диету, регулярно устраивала себе разгрузочные дни, даже на гастролях, и выглядела превосходно. Почти в 70 лет она могла, к примеру, сесть на шпагат.
Вспоминаю нашу последнюю встречу с ней, в августе 1995 года, за несколько дней до отъезда на ПМЖ, когда я пришел попрощаться с Еленой Аркадьевной. Мы встретились с ней в саду Шевченко, тепло пообщались, а когда она уже уходила по дорожке и я смотрел ей вслед, то видел не старушку в возрасте за 70, а стройную и подтянутую женщину средних лет. Все эти годы, до самой её кончины, мы с ней переписывались, и она рассказывала в своих письмах о грустных и веселых, приятных и не очень, моментах своей жизни. В трудные для многих актеров 1990-е годы, когда она стала невостребованной на родной сцене, Елена Аркадьевна не унывала и не жалела себя, а стала актрисой антрепризного Молодежного театра Петра Бойко, сыграв на его подмостках несколько десятков ролей и получив, таким образом, признание у зрителей нового поколения. А позже, в 2002 году, Лиля вернулась в родной театр по просьбе главного режиссера Андрея Жолдака.
Елена Аркадьевна Тимофеенко была востребована шевченковской сценой до конца своей жизни. Да и могло ли быть иначе, если почти семьдесят творческих лет из 87-и, прожитых ею, она отдала, практически, единственному театру! Лиля умерла в конце мая 2011-го. Моё последнее письмо к ней, датированное 12 мая, вернулось ко мне со штемпелем «Адресат не проживает»...
Часть 23. Мои одноклассники
В предыдущих главах этих воспоминаний я уже писал о своих родителях и других родственниках, о друзьях моих родителей, об учителях в нашей школе №82, о друзьях детства, о доме, в котором я жил, но ещё очень мало о моих одноклассниках. В этой и последующих частях я постараюсь восполнить этот пробел. А начать хочу вовсе не со «знаменитых» и ярких личностей, а с самого тихого, скромного и даже затравленного мальчика.
Как раз недавно я вспоминал одного своего одноклассника, которого почему-то почти нет на наших школьных фотографиях, и о котором мало кто из моих соучеников помнит. Его звали Боря Пицерман, такой нервный, вздрагивающий, втягивающий голову и закрывающий глаза мальчик, когда его собеседник доставал носовой платок из кармана... Видимо, досталось ему в детстве. Он как-то написал на обложке тетрадки свою фамилию, но неразборчиво, с исправлениями, у него получилось «Пищерман». Мы, жестокие, потом его так дразнили. Боря учился с нами до 7-го класса, после этого он поступил в машиностроительный техникум и окончил его, но почему-то работал простым рабочим на каком-то заводе. К сожалению, я ничего не знаю о его дальнейшей судьбе.
В 5-7 классах с нами учился Толя Максимов. Небольшого росточка, тихий, плаксивый, даже какой-то запуганный мальчик. Недолгое время я сидел с ним за одной партой. А его отец был в своё время секретарём, кажется, именно нашего, Кагановичского райкома КП(б)У. В то время первым секретарём Харьковского обкома партии был некто Виктор Чураев, легендарная личность по части свирепости, жестокости и самодурства. По слухам, после одного партийного совещания, с разносами и угрозами положить партбилет на стол и т.п., доведенный Чураевым до нервного срыва, отец Максимова пришёл домой и застрелился из именного пистолета. А о судьбе самого Толика мне ничего не известно. Окончив 7-й класс, он ушёл из нашей школы, и никто не знал, где он, что с ним, учится он или работает...
А, вот, у Юры Нисенгольца, который в 9 классе сменил свою «неблагозвучную» фамилию на Тюрин, совсем другая судьба.
Окончив 10-й класс, в основном, на «троечки», он даже учился некоторое время в каком-то институте, но... у него всегда была коммерческая «жилка». Он стал заниматься так называемой «фотоволыной», т.е. ездил по сёлам Харьковской областим и собирал заказы на фотоработы, делал увеличение со старых фотографий и «производил» фотопортреты. Тогда такая «деятельность» квалифицировалась как «частное предпринимательство» и входила в противоречие с Уголовным кодексом. Юра где-то погорел и даже попал в тюрьму, отсидел. Говорили, года три. Потом вернулся в Харьков, опять занялся коммерцией и тёмными делишками, работал в какой-то мастерской «по быту», жил на широкую ногу. «Умеет жить», как говорили раньше. Мы несколько раз встречались с ним в городе, он посмеивался над моей доцентской зарплатой, говорил, что он в день «имеет» больше. Он вообще любил надо мной подшучивать, ещё в школе. А я так никогда и не научился «делать деньги», поэтому их у меня никогда и не было. Всё в соответствии с моим персональным гороскопом, ничего не поделаешь – так звёзды сошлись...
В 2004 году мы с женой были в Штатах, три дня гостили у наших старинных друзей Рабиновичей-Нисенгольц в штате Массачусетс (кстати, Мила Нисенгольц - двоюродная сестра Юры Нисенгольца).
Мила набирает какой-то номер и соединяет меня с... Сеней Вароном, с которым я не общался более 50 лет. После 7-го класса он ушёл из нашей школы и поступил в какой-то техникум, в Америке разбогател, был владельцем сети закусочных. Во время разговора со мной Сеня вдруг передаёт трубку... Валере Машкину. Ничего себе – мир тесен! Так вот, Валера сходу начинает обвинять меня в том, что я чуть ли ни погубил его жизнь. «В чём дело?» - спрашиваю. Оказывается из-за меня он якобы не получил золотую медаль (это Машкин-то, с четверками и тройками в аттестате), так как на выпускном экзамене он спросил меня как пишется слово «эшелон» - через «е» или «а», а я якобы подсказал ему неправильно. Спрашиваю его: «Валера, что ж ты молчал почти полвека, никогда мне об этом не говорил? Ведь мы с тобой, между прочим, учились четыре года в одной группе в ХПИ, а когда были на практике в Жданове (Мариуполе), то наши кровати в общежитии стояли рядом?» «Всё как-то к слову не приходилось», - отвечает. Вот, и такой у меня был одноклассник. Он много болел потом и ушёл уже давно в мир иной...
Витя Бельский был самым начитанным в нашем классе, умным, очень добрым, отзывчивым. Таким и остался до конца дней своих. Я уже немного рассказывал о нем и о его увлеченности геологией с раннего детства (см. часть 14). Жизнь свела меня с ним только в самом конце 80-х, когда он после своих скитаний по геологическим партиям в Средней Азии, вернулся в Харьков и стал работать на родном геолого-географическом факультете Харьковского университета. Там я с ним на кафедре экологии и столкнулся случайно. Он был доцентом, кандидатом геолого-минералогических наук. Виктор умер в 1995-м году, в электричке, по дороге домой в Высокий посёлок, где у отца его жены Людмилы был небольшой дом (своей квартиры он так и не заработал у советской власти). Он и в зрелые годы, как и в юности, был готовь снять с себя и отдать последнюю рубашку... Светлая память!
После школы я почти ни с кем из наших одноклассников не виделся. Контактировал с Валерием Фруминым (их семья переехала из профессорской квартиры на Артёма 5 в наш подъезд на первый этаж), Вадиком Хельбиным (он часто бывал у нас с Риммой – как один, так и со своими девушками, которых он приводил к нам на «смотрины», засиживался с ними у нас до двух ночи, да так ни на ком и не женился).
С Юрой Сухоцким виделись редко, он организовывал встречи одноклассников, был умелым организатором. Кончил он трагически: повесился, когда у него была депрессия, говорят, на «семейной почве». Он был женат вторым браком, внешне всё выглядело пристойно...
Маленький чёрненький Сеня Гейер, мой сосед по дому №17 на ул.Гиршмана, учился в школе очень слабо. После 7-го класса он ушёл в техникум, там много играл в футбол. А потом внезапно прославился как блестящий тренер детских и юношеских команд по футболу. О нём писали в харьковских газетах и показывали по телевизору.
Женя Красуцкий, теннисист и пижон, «прославился» ещё в школе кражей книг. Как оказалось, у них была целая банда: они знакомились с девушками, входили к ним в доверие, приходили к ним домой и воровали книги из семейных библиотек. А затем они продавали эти книги, а деньги тратили на этих же девочек. Эти кражи были поставлены на «промышленную основу», воровали, где и у кого только можно было. Женя и у меня выкрал или обманом забрал не один десяток хороших книг из моей библиотеки.
Олег Кастелли попал в нехорошую компанию, был замешан в убийстве, отсидел несколько лет, а после тюрьмы работал где-то на заводе. Я с ним после окончания школы виделся только один раз, в доме Сухоцкого, на встрече одноклассников, его привёл туда Валера Фрумин. Но Олег чувствовал себя среди нас, людей с высшим образованием, кандитатов-докторов, явно не в своей тарелке. Он быстро ушёл от нас и на следующие встречи уже не приходил...
Но так как мне хотелось немного подробней познакомить читателей со своими одноклассниками, я немного отошёл от хронологической последовательности в описании своих детских лет. Так что пора уже немного рассказать и об учебе в 7-м классе. Этот класс в то время, а речь идёт о 1951/1952 гг., считался выпускным в неполной средней (семилетней) школе. Наряду с дисциплинами, которые мы изучали в младших классах, у нас появились и новые предметы — геометрия, физика, химия, Конституция СССР и УССР, продолжилось изучение алгебры и зоологии, начатое в 6-м классе. В общем, можно сказать, что это был довольно серьёзный класс и учиться было нелегко. Русский язык и литературу у нас снова вела вернувшаяся из декретного отпуска Валентина Николаевна, украинский — Рахиль Павловна, а Конституцию - Лариса Владимировна, которая, как я уже рассказывал, будучи студенткой Харьковского пединститута, проходила практику в нашей школе и провела в нашем и параллельном классах несколько пробных уроков по истории (см. часть 15).
В 7-м классе мы ещё были пионерами, и какая-то пионерская работа всё же велась. Не помню уже каким образом, но в период корейской войны, где-то в году 1951-м, у члена родительского комитета класса, мамы нашего Сени Маргулиса, появились знакомые корейцы (из КНДР, конечно), которые в Харькове, вероятно, учились в военном училище. Поскольку Сеня в это время был звеньевым первого, лучшего, звена в нашем пионеротряде, группу этих корейцев пригласили к нам в класс на расширенный сбор звена.
Запомнился мне их главный по имени Ди Дюн Су, который пришёл в военной форме с множеством орденов, медалей и большим значком с портретом Ким Ир Сена на кителе. На ломанном русском он рассказывал о зверствах американцев и героизме китайских добровольцев. А наше звено подготовило к приходу «дорогих гостей» фотомонтаж, стенгазету и какие-то песни. По злой иронии судьбы внуки и правнуки этих корейцев запускали ударные беспилотники по мирным городам Украины, в том числе и по Харькову...
Кстати, с Сеней Маргулисом после окончания школы я встречался... в Ленинграде, где он работал в институте НИИГипрохим. Когда я бывал в командировках в Питере, то заходил в этот институт, общался с Сеней, мы беседовали «за жизнь», но он никогда не приглашал меня зайти к нему домой, посмотреть как он устроился в северной столице...
Надо сказать, что в седьмом классе я как-то сбавил «темп» в учёбе, много болтал на уроках с соседом по парте Борей Сивером и «съехал» по некоторым предметам с традиционных «пятёрок» на «четверки». Об этом, в частности, говорит полученное мною «Свидетельство» об окончании семилетней школы, ставшее уже историческим «раритетом».
Часть 24. Комсомол, дарвинизм и одноклассники
Осенью 1952 года мне предстояло учиться уже в 8 классе. Многие, вероятно, забыли, что в то время для учащихся 8—10-х классов школ, а также техникумов и училищ действовала плата за обучение, которая составляла от 150 до 200 рублей в год, что, как утверждала статистика того времени, не превышало 5% от семейного бюджета. Обязательным было неполное среднее (семилетнее) образование, а за среднее и высшее надо уже было платить.
Учеба в 8-м классе внесла несколько новшеств в жизнь школьников. Во-первых, была отменена обязательная стрижка «под ноль», можно было иметь нормальную причёску, во-вторых, учителя должны были обращаться к нам на «вы» (в скобках отмечу, что не все учителя строго следовали этому правилу), а, в третьих, нас перевели на обучение во вторую смену, которая начиналась в час дня. Из новых предметов появился курс «анатомия человека», завершающий «триаду» по естествознанию - «ботаника-зоология-анатомия».
Но главным предстоящим событием был прием в комсомол. Летом 52-го года мне как раз исполниось 14 лет, так что по возрасту я уже вполне подходил для этого. Совет дружины и старшая пионервожатая Зоя стали нас активно готовить к вступлению в комсомол, к тому же всё это проходило в период подготоки к предстоящему в октябре того же года XIX съезду ВКП(б). Мы должны были хорошо знать Устав комсомола и чуть ли ни наизусть выучить, что такое «демократический централизм».
Приём был приурочен к 35-й годовщине Октябрьской революции, уже после завершения партийного съезда, на котором выступали гости — руководители компартий из «дружественных» стран. Поэтому нас, первую группу вступающих в ВЛКСМ, обязали знать имена и фамилии всех генсеков этих партий и председателей совминов соцстран. Вы можете сказать: «Что за глупость?». Но было именно так. В анкете вступающих в комсомол имелась графа «Рекомендации». Мне дали рекомендации Совет дружины, что приравнивалось к комсомольцу с большим стажем, и коммунист И.С.Фрейдман, друг отца, о котором я рассказывал в части 19 этих очерков, т.е. всё было очень «солидно». Читатели, возможно, помнят картину советского художника Сергея Григорьева «Приём в комсомол», написанную в 1949 г. в стиле «соцреализма».
На картине изображено заседание комитета комсомола школы, где рассматривается кандидатура школьницы для вступления в ряды ВЛКСМ. Не могу сказать, что эта картина точно передаёт обстоятельства моего приёма, проходившего в кабинете директора школы, но некоторые детали совпадают до удивления: гипсовый бюст Сталина, знамя, диван и даже столы, поставленные буквой Т. Комсомольские билеты нам вручали уже в райкоме ЛКСМУ, там же - и значки. Кстати, комсоргом класса избрали отличника Вадика Хельбина.
Но вернёмся к школьным занятиям. В 8-м классе, как я уже упомянул, у нас был предмет «Анатомия», а в 9-м - «Основы дарвинизма». Обе эти дисциплины преподавал печальной памяти Илларион Яковлевич Салтовец. Мы очень не любили его за вредный характер, низкий уровень культуры, даже за внешний вид. Зимой, например, он носил тёплые бурки, фуфайку и больше походил на торговца с харьковского Благбаза, чем на школьного учителя. Однажды перед его уроком кто-то написал на классной доске: «Анатом – деляга в чунях». Илларион учинил нам подлинный допрос, пытаясь найти автора надписи, но никто его не выдал.
В те годы в агробиологии господствовала «передовая мичуринская наука», а Илларион был её истовым пропагандистом. Так, на волне борьбы с генетикой, этой «реакционной буржуазной лженаукой», наш учитель промывал нам, пацанам, мозги, громя не только Грегора Менделя, но и Августа Вейсмана с Томасом Морганом, тем более, что их фамилии были для него сплошь подозрительными. В связи с этим вспоминается чудесный роман Дудинцева «Белые одежды» и, в частности, эпизод, как уволенный старик-генетик спасал портрет основоположника генетики Менделя от гебешников. Илларион Яковлевич был, ко всему, антисемитом, большое количество евреев в нашем классе его явно раздражало, и он, как мог, им пакостил. Например, мог поставить за плохой ответ «единицу», объясняя это так: на «двойку» надо что-то знать. Хотя сам он был не очень грамотным, например, писал название своего предмета так: «основы дарвЕнизма». Забегая немного вперед, скажу, что в 1955 году, после ухода Семена Похно с должности директора, его преемником стал именно Илларион Салтовец.
Как я уже коротко упоминал, с 8-го класса нашим классным руководителем стал Иосиф Маркович Локшин по прозвищу «Йося-большой» (в отличие от нашего одноклассника «Йоськи-маленького» - Витальки Иоселева). Локшин преподавал у нас физику и астрономию.
Как классный руководитель, в конце каждой четверти он должен был заполнять табели и четвертные ведомости. Для этой цели он приглашал себе помощников, которыми постоянно были Валера Фрумин, Вадик Хельбин и я. Он нам диктовал со страниц классного журнала (по предметам), а мы заполняли: Валера – табели своим красивым почерком, а я и Вадик – ведомости. Так продолжалось три года (с 8-го по 10-й классы). Каких-либо недоразумений там никогда не было. Единственной, как теперь говорят, «фишкой» было то, что Вадик почти всегда был простужен со всеми вытекающими (в прямом и переносном смыслах) отсюда последствиями. Поэтому в начале работы Иосиф Маркович всегда спрашивал: «Хельбин! У вас есть носовик?» Именно так: «носовик», а не носовой платок. Кстати, Вадик на самом деле - совсем не Вадим, а Владимир Аврумович. Он, блестяще владея английским, хотел уехать в Штаты ещё в 60-е годы, но родители-коммунисты его не отпускали. Он уговорил их только к 1978 году. Вскоре по приезде в Америку умерла его мама, а затем и отец. В начале 90-х Вадик приезжал в Харьков, гостил и у меня с женой. Правда, теперь он уже был не Вадим и даже не Владимир Хельбин, а Вальдемар Хельбен, так было написано в его американском паспорте. Его было трудно узнать: толстый, самодовольный, прижимистый, смотревший на нас, нищих «совков», свысока, с полупрезрением. Совсем не тот худенький еврейский юноша, который приводил ко мне домой на «смотрины» своих девушек. Ходили о нём разные легенды в институте «Южгипрошахт», где он работал руководителем группы в сантехническом отделе, да и он сам был хорошим рассказчиком. Этого у него отнять нельзя. Между прочим, его следы после поездки в Харьков затерялись. Говорили, что якобы в Штатах он больше не живёт, возможно, эмигрировал в Израиль, где у него были родственники.
Наша «великолепная четвёрка» - Фрумин, Хельбин, я и Иосиф Маркович - оказалась запечатлённой неизвестным фотохудожником не во время творческого процесса по заполнению табелей, а на Журавлёвских склонах в Харькове во время очередного воскресника по их озеленению. На заднем плане снимка, с лопатой наперевес, улыбается Юра Кац.
После окончания школы мы с Валерой Фруминым постоянно встречались, т.к. он некоторое время продолжал жить в нашем доме на улице Гиршмана, в квартире под нами, а потом куда-то съехал. Отец Валеры, д-р медицинских наук, профессор, директор Харьковского института уха-горла-носа Лев Лазаревич Фрумин, умер в 1956 году. Вскоре после смерти мужа мама Валеры, профессор Эвелина Давидовна Бромберг, вместе со Стоматологическим институтом, где она работала завкафедрой гистологии, переехала в Полтаву, в которую перевели институт. А в их пятикомнатной квартире ещё несколько лет жила сестра Валеры – музыковед Ирма со своим вторым мужем, лучшим харьковским детским невропатологом Вячеславом Золотовицким, а также с сыном и дочерью. К сожалению, Валера вместе с другими нашими «сердцеедами» и красавцами - Тагамликом, Красуцким, Сухоцким и другими был также замешан в краже книг у знакомых девушек. Эту очень неприглядную историю тогда, в 1954-м, удалось как-то замять без особой огласки, но «червоточинка», видно, у Валеры всё же была. Например, как-то он, будучи уже студентом ХПИ, зная, что после смерти моего отца мы с матерью очень нуждаемся, и я решил, чтобы как-то свести концы с концами, продать свою неплохую коллекцию марок, привёл ко мне «по-соседски» своего приятеля, который якобы хотел купить эти марки. Короче, они меня, выражаясь современным сленгом, просто «кинули»: марки забрали, а денег так и не заплатили, хотя дали расписку, что заплатят позже, и даже отдали в залог студенческий билет этого Денисова (по кличке «Дэн»). На расписке была и подпись Валеры, как свидетеля. Формально мошенником оказался Дэн, но и Фрумин был замаран как наводчик. Такая, ещё одна, неприглядная история. Валера потом меня «обходил» стороной. Как сказано у Шолохова, «чует кошка чью мясу съела»... Ну, вот, опять я в бочку мёда влил свою ложку дёгтя. Но из песни слов не выкинешь. Справедливости ради, всё же добавлю, что до самого отъезда в Израиль, Валерий работал доцентом, а потом и завкафедрой в УЗПИ, и, по отзывам его студентов, был неплохим преподавателем. Наша школа!
С Валерой мы позже нашли друг друга через известную социальную сеть «Одноклассники.ру», и он уже несколько раз обещал мне что-то написать или позвонить. И я уже давно жду от него сообщений, но ему, видно, не до одноклассников. Зачем, правда, тогда он зарегистрировался на сайте?
Окончив школу, поступил на геолого-географический факультет Харьковского университета наш отличник Юра Кац. Как я уже рассказывал, увлечение геологией было у него с детства. Вообще Юра - человек неординарный, умница, прекрасный художник, увлекался спортом. Виделись мы с ним после школы очень редко, он много ездил по стране, работал в геологических партиях, вёл научную работу, защитил диссертацию. Только в конце 70-х гг. он осел в Харькове, был преподавателем в Университете, а потом эмигрировал в Израиль. Незадолго до моего отъезда в Германию до меня дошёл слух, что Юра там умер. К счастью, это оказалось не так! Как-то я наткнулся в Интернете на заметки живущего в Израиле бывшего харьковчанина, который собирает сведения о евреях из Харькова, успешно работающих в Израиле. Он писал, что на встрече харьковчан в Хайфе он встретился с доктором Юрием Кацем, геологом и палеонтологом, который уже много лет занимается палеонтологией в Тель-Авивском университете. А немного позже мы с Юрой нашли друг друга, с помощью той же социальной сети «Одноклассники». Он жив, здоров, бодр и, несмотря на свой солидный возраст, в прекрасной физической форме. Живёт в Тель-Авиве, уже на пенсии, но продолжает работать, занимается наукой, молодец! Нашим разговорам типа «А помнишь ли?» не было конца... К сожалению, через некоторое время наши контакты сошли на нет...
Часть 25. «Дело врачей», смерть Сталина и другие «дела»
Новый, 1953-й, год начинался очень мрачно. В середине января было опубликовано правительственное сообщение об аресте «врачей-убийц», а в газете «Правда» появилась обличительная статья без подписи. В этих материалах раскрывались подробности «заговора», делая упор на его сионистский характер и обвиняя арестованных врачей-евреев в том, что они якобы были завербованы филиалом американской разведки - организацией «Джойнт», хотя, на самом деле, «Джойнт» - это благотворительная организация, не имеющая прямого отношения к ЦРУ.
О «деле врачей» написаны, вероятно, тысячи томов, и я бы не хотел повторяться. Расскажу лишь о том, что запомнилось, какие у меня были впечатления от всего, что происходит. И дома, и в школе, где было много не только учеников-евреев, но и учителй-евреев, стояла жуткая, гнетущая атмосфера. В прессе вновь поднялась мутная волна антисемитизма.
Очень быстро распространялись всякие слухи, один чудовищнее другого: и о готовящихся еврейских погромах, и о выселении евреев из больших городов, и о том, что люди массово отказываются лечиться у врачей-евреев, в том числе даже у зубных. Говорили о поголовном увольнении с работы всех евреев, занимающих хоть какие-либо руководящие должности. Мои родители часто шептались о чём-то, стараясь не вовлекать меня в эти разговоры, оберегая от «негатива». В этой связи вспоминаются мои беседы с Сеней Маргулисом, мама которого была заведующей образцово-показательным детским садом №36 на ул. Чернышевской, рядом с нашей школой. Она пользовалась в городе большим авторитетом, но «кресло» заведующей в тот период и под ней зашаталось. Однако она каким-то чудом удержалась и ещё долго после этого работала на ниве народного образования.
Дальше события развивались со все возрастающей быстротой. Утром 4 марта по радио объявили о болезни И.В.Сталина, и страна впервые услышала об этом, хотя Сталин заболел ещё 1 марта. А на следующий день, вечером 5 марта, вождь уже умер, но о его смерти объявили только утром 6 марта. Страна погрузилась в какое-то оцепенение, многие не могли понять, что же теперь будет, как жить дальше. Люди искренне плакали, я это видел своими глазами: на улицах, в хлебном магазине, в школе. Везде были вывешены флаги с траурными лентами.
В актовом зале нашей школы, на сцене, установили бюст вождя, рядом — знамя с траурной лентой, несколько горшков с цветами. 9 марта 1953 года в Москве, на Красной площади состоялись похороны Сталина. В этот день у нас в школе занятия отменили. В почетный караул у бюста вождя вставали, сменяя друг друга, старшеклассники с траурными повязками на рукавах. В определённый момент по всей стране раздались протяжные гудки промышленных предприятий, паровозов, другого транспорта и началась пятиминутка молчания.
Уже через месяц после смерти Сталина, 4 апреля, было опубликовано правительственное сообщение о снятии клеветнических обвинений с врачей и об арестах работников следствия. Было официально объявлено, что признания обвиняемых были получены «путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия». Все арестованные по «делу врачей» были освобождены и восстановлены на работе. Тогда бродило много слухов и шли разговоры о том, как жестоко избивали и пытали арестованных, чтобы вырвать у них признательные показания. В этой связи характерным является такой эпизод. В разговоре со мной отец утверждал, видимо, пытаясь убедить не столько меня, сколько себя самого, что врачей не пытали, а угрожали и запугивали...
Наступило «холодное лето 53-го». Я уехал к бабушке и дедушке на летние каникулы в Ленинград, где меня ждало сразу несколько очень неприятных известий. Ещё 25 марта, на 64-м году жизни, умер младший брат дедушки, театральный художник Михаил Либаков, тоже живший в Ленинградском ДВС, вместе с женой, киноактрисой Валентиной Ефимовной Куинджи. А у моего дедушки, Якова Марковича Либакова, обострилось его онкологическое заболевание и он находится в больнице. Дедушке становилось все хуже и хуже, и бабушка, Татьяна Борисовна, вызвала маму телеграммой. В начале июля дедушку выписали из больницы и отправили домой, помочь ему они уже ничем не могли, а портить себе «статистику» не хотели. Он умер 12 июля 1953 г., на 83-м году жизни, то есть почти через четыре месяца после смерти своего брата Миши. Похоронили дедушку на Серафимовском мемориальном кладбище в Ленинграде, на площадке ДВС, недалеко от могилы брата.
Но жизнь продолжалась, как-то входя в свою колею, переживая «новые времена», уже послесталинский период. Характерный эпизод: огромный портрет Сталина, который был установлен на западной трибуне ленинградского стадиона им. Кирова, заменили на портрет нового «вождя» - Георгия Маленкова, который, однако, провисел там недолго.
Небольшое, вовсе «нелирическое», отступление, но тематически связанное с антисемитизмом. Речь пойдёт о памятниках евреям, установленных в Харькове за последние годы. Так уж получилось, что, переехав в Германию на ПМЖ, я долго не бывал в родном городе, а когда наконец приехал туда, то меня многое удивляло в нем. Сразу оговорюсь, что речь идет о времени до полномасштабного вторжения путинской России в Украину. А ещё до этого посещения Харькова, мои друзья, бывшие харьковчане, привезли мне пачку фотографий с видами города, в частности, снимки романтического «Скрипача на крыше», установленного на крыше здания на бывшей площади Тевелева, ныне Конституции. Мой местный приятель, посмотрев эту фотографию, заметил, что фигура скрипача слишком «неарийская», что странно для антисемитского Харькова и даже «чересчур», не так ли? Я ему ответил, как и «положено» еврею, вопросом на вопрос: а памятник еврею Зиновию Гердту, он же – еврей Паниковский в не менее антисемитском Киеве это – не чересчур? А монумент галахическому еврею Йешуа в Харькове – это что означает? Кстати, в облике «Скрипача» явно просматриваются черты альтиста Юрия Башмета.
А кого конкретно установил скульптор Сейфаддин Гурбанов на крышу здания в центре города «живого... железобетонного» – это ещё надо поспорить! Тем не менее, отмечаю оригинальность архитектурного решения – скрипач на крыше! Какой образ! Какова экспрессия, не говоря уже об эксклюзивности.
И вообще - «евреи, евреи, кругом одни евреи...». С обратной стороны памятника Антону Макаренко в Харькове (который ранее был установлен рядом с парком Горького) прикреплена красивая бронзовая табличка, на которой указаны авторы памятника: скульптор – Михаил Овсянкин, инженер – Илья Фрейдман. Я уже не говорю об авторе знаменитого памятника Шевченко – скульпторе Матвее Генриховиче Манизере.
Есть в Харькове и памятник Остапу Бендеру. Хотя «великий комбинатор» - это литературный герой, вышедший из-под пера (вернее, перьев) Ильфа и Петрова и не имеющий конкретной национальности, прототипом этого персонажа был еврей Осип Шор. Памятник Остапу установлен на тротуаре у входа в кафе «Рио» и изображает фигуру Остапа Бендера, сидящего на скамейке с сигаретой в руке (скульптор Эльдениз Курбанов). Прототипом харьковского Бендера стал исполнитель роли турецко-подданого Сергей Юрский, кстати, тоже еврей.
В Харькове, возле Дворца спорта, в 2013 г., в честь 75-летнего юбилея Владимира Высоцкого, установили памятник певцу и актеру в составе комплекса «Вертикаль». В этом дворце, вскоре после его открытия, в мае 1978 г. состоялся концерт артиста. Комплекс, объединяющий памятник и скалодром, назван по одноименному фильму, в котором одну из главных ролей сыграл В.Высоцкий.
Автор памятника - харьковский скульптор А.Демченко. Кстати, это уже второй памятник Высоцкому в Харькове. Первый установлен в Саду скульптур на ул. Максимилиановской в центральной части города.
Памятник выдающемуся ученому-микробиологу Илье Мечникову, который учился в местной гимназии и Харьковском университете, выполнен по макету архитектора Юрия Шкадовского скульптором С.Гурбановым и установлен на ул. Григория Сковороды. Памятник представляет собой пятнадцатитонную скалу красного гранита, из которой как бы вырастает высокая худощавая фигура ученого в простом сюртуке с микроскопом и книгой в левой руке. Задумчивый и немного печальный взгляд Ильи Ильича из-под косматых бровей, обрамленные бородой с усами волевые губы – таким выглядит фигура великого учёного на этом памятнике.
В соответствии с программой реконструкции городского парка Шевченко здесь воздвигнут ряд памятников известным харьковчанам — деятелям культуры и науки, в том числе знаменитому театральному режиссеру Лесю Курбасу и известному советскому киноактёру и певцу Марку Бернесу, который провёл детство и юность в Харькове. Памятник изображает Бернеса в зрелом возрасте, он присел на скамейку в родном городе и предаётся воспоминаниям, слушая стоящий рядом патефон (скульптор Катиб Мамедов).
Там же, в парке Шевченко, неподалеку от Областного дворца детского и юношеского творчества, установлена композиция, посвященная композитору Исааку Дунаевскому и певице Клавдии Шульженко. Исаак Осипович, 15 лет жизни которого связано с Харьковом, аккомпанирует на рояле Клавдии Ивановне, уроженке города, где началась её творческая карьера. Автор композиции - заслуженный художник Украины Катиб Мамедов.
С Харьковом связаны жизнь и деятельность трех лауреатов Нобелевской премии - Ильи Мечникова, Льва Ландау и Саймона Кузнеца. В 2016 г. возле Харьковского национального университета им. В.Н.Каразина открыли «тройной» памятник нобелиатам, который представляет собой бюсты учёных, установленные на высоких постаментах (авторы - Александр Ридный и Анна Иванова).
Уменьшилось ли число антисемитов в Харькове после установки на его улицах и площадях такого количества памятников евреям? Вопрос риторический. Хочется надеяться на то, что молодое поколение харьковчан задумается о роли евреев в развитии и славе их родного города.